Незабытые лица войны
Часть 1
Я сидел на кухне один, поглядывая в окно на солнечный денек. Утром уже успел сбегать в школьный парк и осмотреть свои приметы. Грибов не было. Да и откуда – уже две недели дождя не было. Купаться было еще рано. Вовка зайдет только после обеда, а одному идти на котлован за три километра было не с руки. Поэтому приходилось скрываться от жары дома, листая новую книжку из бабушкиной библиотеки.
Сама бабушка уехала в район по каким-то делам. Иначе, конечно, бы убежал к ней на работу, в библиотеку, и копался бы там, среди книг, пересматривая уже знакомые, и откладывая в стопочку те, которые нужно взять домой, для прочтения.
Дома был дедушка, но он закрылся в спальне и, кажется, спал. А может и не спал, потому что из-за стены иногда раздавались какие-то слабые звуки. Дедушка давно болел, и старался держаться в уединении.
Снова раздались не то стоны, не то хрипы.
- Дедушка, ты не спишь?
Дедушка не ответил, но через несколько минут постель скрипнула, он тяжело поднялся и вышел на кухню.
- Бабушка еще не вернулась? – спросил он.
- Нет, наверное, не успела на рейс, теперь будет через час на обеденном.
- Ты утром поел чего?
- Поел. Вот пироги тут она оставила, да творог.
Дедушка, правда, в последнее время ел только простоквашу, да жидкий суп. Вот и сейчас он налил себе стакан простокваши и присел на второй стул. Третьего стула не было, так как кухня была очень узкая, и большую ее часть занимала печка.
Я искоса поглядывал, как дедушка потягивал свою простоквашу. Он всегда казался очень суровым, а когда заболел - и вовсе неприступным. Оно и понятно, когда человек болеет, то ему ни до чего, ни до кого. Болел дедушка, по рассказам бабушки, сильно. Жалела она его, старалась по хозяйству самостоятельно управляться, где могла.
Лицо у дедушки все было в морщинах, высохшее от болезни. Глаза, как казалось, были всегда одинаковые. В них будто застыло что-то неколебимое. Никогда там не было видно тех радостных огоньков, которые бывали у бабушки в минуты душевного подъема. Не было там и острого, хотя, бывало, дедушка ругался, когда пропадали отвертки, плоскогубцы и прочие инструменты. Может это была усталость, но это вряд ли кто мог объяснить.
Удивительным было, как это дедушка такой небольшой, суховатый, на охоту ходил. Бабушка говорила, что даже на медведя. Вот папа или дядя они понятно большие, крепкие – им можно на охоту идти. Они и ходят, но медведя еще не приносили. Разве что глухаря.
- Деда, расскажи, а как ты на медведя ходил охотиться? – наконец, решился я спросить.
- Да когда это было-то…
- Бабушка говорила, что ты молодой был.
- Верно, что молодой…, - протянул дедушка, видимо, не очень то и собираясь рассказывать.
- В каком классе ты учился?
- Экий ты прыткий. Медведь, чай, не белка. Вот за белками твой отец школьником ходил. А вот вас уже не привадили, - и в его голосе прозвучала нотка сожаления. – Может оно и ладно, ты вон книги все читаешь.
- А ты один пошел в лес? – не унимался я.
- Разное было. Первый раз один пошел на поле караулить. Они овес приходили есть, так специально оставляли снопы на приманку, да в один из них и прятались. Вот и я также в засаду засел. Жду, а его все нет. Уже и задремал было, как слышу чавканье рядом. Присмотрелся, сколь можно было в сумерках, а эта гора вот уже у соседнего снопа. Сноп в охапку и обсасывает овес. Закончил, и к моему направился.
- Страшно тебе было?
- Страшно. Думаю, как не попаду, то мне и конец. Стрелил. Медведь заревел, и бросился в кусты.
- Значит, промазал?
- Попал, да только не убил его сразу. Медведь большой и много нужно уменья, чтобы одним выстрелом его убить. За ним я в лес не пошел, темно было. Вернулся в деревню, позвал дядек своих. Огонь, собак взяли отцовских и на лошади поехали искать. Собаки хорошие были у отца, быстро нашли медведя. Недалеко он ушел.
Николай Ермилов
Часть 1
Я сидел на кухне один, поглядывая в окно на солнечный денек. Утром уже успел сбегать в школьный парк и осмотреть свои приметы. Грибов не было. Да и откуда – уже две недели дождя не было. Купаться было еще рано. Вовка зайдет только после обеда, а одному идти на котлован за три километра было не с руки. Поэтому приходилось скрываться от жары дома, листая новую книжку из бабушкиной библиотеки.
Сама бабушка уехала в район по каким-то делам. Иначе, конечно, бы убежал к ней на работу, в библиотеку, и копался бы там, среди книг, пересматривая уже знакомые, и откладывая в стопочку те, которые нужно взять домой, для прочтения.
Дома был дедушка, но он закрылся в спальне и, кажется, спал. А может и не спал, потому что из-за стены иногда раздавались какие-то слабые звуки. Дедушка давно болел, и старался держаться в уединении.
Снова раздались не то стоны, не то хрипы.
- Дедушка, ты не спишь?
Дедушка не ответил, но через несколько минут постель скрипнула, он тяжело поднялся и вышел на кухню.
- Бабушка еще не вернулась? – спросил он.
- Нет, наверное, не успела на рейс, теперь будет через час на обеденном.
- Ты утром поел чего?
- Поел. Вот пироги тут она оставила, да творог.
Дедушка, правда, в последнее время ел только простоквашу, да жидкий суп. Вот и сейчас он налил себе стакан простокваши и присел на второй стул. Третьего стула не было, так как кухня была очень узкая, и большую ее часть занимала печка.
Я искоса поглядывал, как дедушка потягивал свою простоквашу. Он всегда казался очень суровым, а когда заболел - и вовсе неприступным. Оно и понятно, когда человек болеет, то ему ни до чего, ни до кого. Болел дедушка, по рассказам бабушки, сильно. Жалела она его, старалась по хозяйству самостоятельно управляться, где могла.
Лицо у дедушки все было в морщинах, высохшее от болезни. Глаза, как казалось, были всегда одинаковые. В них будто застыло что-то неколебимое. Никогда там не было видно тех радостных огоньков, которые бывали у бабушки в минуты душевного подъема. Не было там и острого, хотя, бывало, дедушка ругался, когда пропадали отвертки, плоскогубцы и прочие инструменты. Может это была усталость, но это вряд ли кто мог объяснить.
Удивительным было, как это дедушка такой небольшой, суховатый, на охоту ходил. Бабушка говорила, что даже на медведя. Вот папа или дядя они понятно большие, крепкие – им можно на охоту идти. Они и ходят, но медведя еще не приносили. Разве что глухаря.
- Деда, расскажи, а как ты на медведя ходил охотиться? – наконец, решился я спросить.
- Да когда это было-то…
- Бабушка говорила, что ты молодой был.
- Верно, что молодой…, - протянул дедушка, видимо, не очень то и собираясь рассказывать.
- В каком классе ты учился?
- Экий ты прыткий. Медведь, чай, не белка. Вот за белками твой отец школьником ходил. А вот вас уже не привадили, - и в его голосе прозвучала нотка сожаления. – Может оно и ладно, ты вон книги все читаешь.
- А ты один пошел в лес? – не унимался я.
- Разное было. Первый раз один пошел на поле караулить. Они овес приходили есть, так специально оставляли снопы на приманку, да в один из них и прятались. Вот и я также в засаду засел. Жду, а его все нет. Уже и задремал было, как слышу чавканье рядом. Присмотрелся, сколь можно было в сумерках, а эта гора вот уже у соседнего снопа. Сноп в охапку и обсасывает овес. Закончил, и к моему направился.
- Страшно тебе было?
- Страшно. Думаю, как не попаду, то мне и конец. Стрелил. Медведь заревел, и бросился в кусты.
- Значит, промазал?
- Попал, да только не убил его сразу. Медведь большой и много нужно уменья, чтобы одним выстрелом его убить. За ним я в лес не пошел, темно было. Вернулся в деревню, позвал дядек своих. Огонь, собак взяли отцовских и на лошади поехали искать. Собаки хорошие были у отца, быстро нашли медведя. Недалеко он ушел.
Николай Ермилов
Незабытые лица войны
Часть 2
- А твой отец тоже охотником был?
- А как же. Вот он был настоящий охотник. Собаки у отца были самые лучшие в округе. За щенками очередь была.
- Папа мне не рассказывал про это.
- А что расскажешь, коли не видел. Погиб он в войну, в сорок четвертом. С батькой твоим нянчился прадед, мой дедушка Александр.
- Да, про деду Сано слышал. А про дедушку Лешу расскажи еще.
- Немного расскажешь. Как началась война, призвали его в армию. Тридцать три года ему было. Раз охотник – значит стрелок. Писал, что предлагали пойти в связисты ему, но он отказался и остался в пехоте. Перебросили их на Ленинградский фронт, там попали в окружение. Объединились в партизанский отряд. Последнее письмо прислал в ноябре сорок третьего. Писал, что идут в бой. Потом долго не было писем. В сорок четвертом пришло последнее письмо из отряда, что, мол, ранен. А потом из военкомата прислали, что в феврале сорок четвертого он пропал без вести. Бои там были жестокие, а обеспечение слабое. Трудно им пришлось…
Дедушка замолчал.
- …Всем тогда было трудно. И брат его Иван тоже погиб, и бабушкин отец Иван Васильевич тоже погиб, - добавил он через минуту и вышел на крыльцо.
Мне тоже стало как-то не по себе. Ни бабушка, ни дедушка никогда не вспоминали про войну. А ведь получается, они чуть только старше меня были, когда началась война. И остались без отцов. Да ведь и папа никогда не говорил.
Про войну я читал. Это была любимая тема, и в библиотеке было много книг про разных героев. А герои, между тем, они вот здесь рядом жили. Просто тихонько жили, незаметно, и о них никто не рассказывал. Из-за этого стало немного обидно, что взрослые скрыли такую важную информацию. Вот у Юрки дедушка ветеран, у него медали и ордена есть. И у меня теперь тоже есть прадедушка ветеран, он погиб, и не смог свои медали домой принести.
- А медали у деды Леши были? - я не стерпел и выглянул на крыльцо.
- Не знаю. Да что в них…, - дедушка сидел на верхней ступеньке и своим обычным взглядом смотрел куда-то вдаль, в сторону леса, за которым находился наш покос.
Я примостился рядом, и тоже уставился на лес. Сенокос уже был закончен, и ходить в ту сторону уже больше не придется. Это было, конечно, приятно. Скоро приедет папа, и мы поедем домой. А дедушка с бабушкой останутся одни до зимних каникул.
Дедушка еще посидел немножко, и ушел в спальню. Видимо, опять у него заболело. Между тем, на дороге промелькнул желтый «пазик» - значит, приехала бабушка. Я побежал к остановке.
- Почему ты не рассказывала про войну? Про деду Ваню? – принялся расспрашивать бабушку, даже не поприветствовав. – Мне сейчас дедушка рассказал…
- Да погоди, затараторил, - бабушка словно задумалась. - Что рассказывать-то, мы сами ничего не знаем. Отец погиб, наверное, в сорок первом… Мы с мамой одни жили, братишка у меня был маленький. Кое-как перебивались. Все так жили. Потом вот с твоим дедом после войны познакомились, и поженились. Что еще добавишь? Лучше скажи, как дед себя чувствует...
Николай Ермилов
Часть 2
- А твой отец тоже охотником был?
- А как же. Вот он был настоящий охотник. Собаки у отца были самые лучшие в округе. За щенками очередь была.
- Папа мне не рассказывал про это.
- А что расскажешь, коли не видел. Погиб он в войну, в сорок четвертом. С батькой твоим нянчился прадед, мой дедушка Александр.
- Да, про деду Сано слышал. А про дедушку Лешу расскажи еще.
- Немного расскажешь. Как началась война, призвали его в армию. Тридцать три года ему было. Раз охотник – значит стрелок. Писал, что предлагали пойти в связисты ему, но он отказался и остался в пехоте. Перебросили их на Ленинградский фронт, там попали в окружение. Объединились в партизанский отряд. Последнее письмо прислал в ноябре сорок третьего. Писал, что идут в бой. Потом долго не было писем. В сорок четвертом пришло последнее письмо из отряда, что, мол, ранен. А потом из военкомата прислали, что в феврале сорок четвертого он пропал без вести. Бои там были жестокие, а обеспечение слабое. Трудно им пришлось…
Дедушка замолчал.
- …Всем тогда было трудно. И брат его Иван тоже погиб, и бабушкин отец Иван Васильевич тоже погиб, - добавил он через минуту и вышел на крыльцо.
Мне тоже стало как-то не по себе. Ни бабушка, ни дедушка никогда не вспоминали про войну. А ведь получается, они чуть только старше меня были, когда началась война. И остались без отцов. Да ведь и папа никогда не говорил.
Про войну я читал. Это была любимая тема, и в библиотеке было много книг про разных героев. А герои, между тем, они вот здесь рядом жили. Просто тихонько жили, незаметно, и о них никто не рассказывал. Из-за этого стало немного обидно, что взрослые скрыли такую важную информацию. Вот у Юрки дедушка ветеран, у него медали и ордена есть. И у меня теперь тоже есть прадедушка ветеран, он погиб, и не смог свои медали домой принести.
- А медали у деды Леши были? - я не стерпел и выглянул на крыльцо.
- Не знаю. Да что в них…, - дедушка сидел на верхней ступеньке и своим обычным взглядом смотрел куда-то вдаль, в сторону леса, за которым находился наш покос.
Я примостился рядом, и тоже уставился на лес. Сенокос уже был закончен, и ходить в ту сторону уже больше не придется. Это было, конечно, приятно. Скоро приедет папа, и мы поедем домой. А дедушка с бабушкой останутся одни до зимних каникул.
Дедушка еще посидел немножко, и ушел в спальню. Видимо, опять у него заболело. Между тем, на дороге промелькнул желтый «пазик» - значит, приехала бабушка. Я побежал к остановке.
- Почему ты не рассказывала про войну? Про деду Ваню? – принялся расспрашивать бабушку, даже не поприветствовав. – Мне сейчас дедушка рассказал…
- Да погоди, затараторил, - бабушка словно задумалась. - Что рассказывать-то, мы сами ничего не знаем. Отец погиб, наверное, в сорок первом… Мы с мамой одни жили, братишка у меня был маленький. Кое-как перебивались. Все так жили. Потом вот с твоим дедом после войны познакомились, и поженились. Что еще добавишь? Лучше скажи, как дед себя чувствует...
Николай Ермилов
Незабытые лица войны
Часть 3
Около дома ждал Вовка. Не дожидаясь обеда, они побрели по самому солнцепеку на котлован.
Вовка был моим лучшим другом. Мы и учились вместе, пока я не переехал. И вот теперь встречались только летом, когда заканчивался сенокос, и появлялось время для бесконечных блужданий по поселку и вокруг него. Больше всего привлекала заброшенная зерносушилка и колхозный гараж, соседствовавший с ней. Там можно было пропадать с утра до вечера. Но сегодня уговор был пойти на котлован, чтобы испытать установленный там старшими ребятами трамплин.
Плавать мы оба не умели, однако большая глубина почти не пугала. Наоборот, это было удобно для того, чтобы нырять. Слегка разбежавшись, бултыхались в воду недалеко от берега, а затем, барахтаясь изо всех сил, дотягивали до берега. Досаждали только глинистые берега котлована, из-за которых с купания всегда возвращали вымазанные красной глиной. А теперь вот там появился трамплин. Это было что-то новое.
На котловане оказалось уже достаточно много мальчишек, вода была теплая, и незаметно мы пробыли там почти до самого вечера. Лишь услышав звуки поселкового стада, потрусили домой.
- Вовка, а ты знаешь, что у меня аж два прадедушки на войне погибли. А может и больше, я еще спрошу у мамы. Один был стрелком, а второй не знаю. Наверное тоже.
- А они записаны на памятнике около школы?
- Я что-то не обращал внимания… - от такого вопроса у меня даже похолодело внутри, и сразу же расхотелось рассказывать Вовке про войну. – Спрошу сейчас у бабушки.
Но пока добрались до дома, про памятник я уже забыл, и вспомнил только на следующий день с утра. Бабушки уже не было, она ушла в школу, готовить классы к новому учебному году. На кухне был дедушка. Видимо, ему сегодня было получше, он пил чай со свежим хлебом, который бабушка уже успела принести с утренней автолавки.
- Дедушка, а деда Леша тоже записан на памятнике около школы?
- Нет.
- Почему?
- Разве всех запишешь, кто погиб..., - и замолчал. - Но помнить нужно!
Николай Ермилов
Часть 3
Около дома ждал Вовка. Не дожидаясь обеда, они побрели по самому солнцепеку на котлован.
Вовка был моим лучшим другом. Мы и учились вместе, пока я не переехал. И вот теперь встречались только летом, когда заканчивался сенокос, и появлялось время для бесконечных блужданий по поселку и вокруг него. Больше всего привлекала заброшенная зерносушилка и колхозный гараж, соседствовавший с ней. Там можно было пропадать с утра до вечера. Но сегодня уговор был пойти на котлован, чтобы испытать установленный там старшими ребятами трамплин.
Плавать мы оба не умели, однако большая глубина почти не пугала. Наоборот, это было удобно для того, чтобы нырять. Слегка разбежавшись, бултыхались в воду недалеко от берега, а затем, барахтаясь изо всех сил, дотягивали до берега. Досаждали только глинистые берега котлована, из-за которых с купания всегда возвращали вымазанные красной глиной. А теперь вот там появился трамплин. Это было что-то новое.
На котловане оказалось уже достаточно много мальчишек, вода была теплая, и незаметно мы пробыли там почти до самого вечера. Лишь услышав звуки поселкового стада, потрусили домой.
- Вовка, а ты знаешь, что у меня аж два прадедушки на войне погибли. А может и больше, я еще спрошу у мамы. Один был стрелком, а второй не знаю. Наверное тоже.
- А они записаны на памятнике около школы?
- Я что-то не обращал внимания… - от такого вопроса у меня даже похолодело внутри, и сразу же расхотелось рассказывать Вовке про войну. – Спрошу сейчас у бабушки.
Но пока добрались до дома, про памятник я уже забыл, и вспомнил только на следующий день с утра. Бабушки уже не было, она ушла в школу, готовить классы к новому учебному году. На кухне был дедушка. Видимо, ему сегодня было получше, он пил чай со свежим хлебом, который бабушка уже успела принести с утренней автолавки.
- Дедушка, а деда Леша тоже записан на памятнике около школы?
- Нет.
- Почему?
- Разве всех запишешь, кто погиб..., - и замолчал. - Но помнить нужно!
Николай Ермилов
И сбудется весна – ко времени и месту
закончится война, распустится кандык,
воротится солдат героем неизвестным
к неполным тридцати, уставшим и седым.
Воротится домой, в таежные глубинки,
где тихая река залечивает плоть,
где носят тополя зеленые косынки,
где виден каждый миг и слышится Господь
в рассветные часы, идущие без спешки.
Где ветхое крыльцо рождает мерный скрип,
где вера так крепка, что не нужна надежда,
и ангел наряжен в воркующую выпь.
Где крестятся поля-младенцы солнцем божьим,
взрастают белый лен и черная трава,
где раннюю весну встречает бездорожье,
а позднего бойца – лощеная Москва.
Где вечный шлет огонь горячие сигналы
открытым площадям уездных городов,
весна, а значит, дело, в общем-то, за малым –
вернуть желанный мир в наш общий русский дом…
Динара Керимова
закончится война, распустится кандык,
воротится солдат героем неизвестным
к неполным тридцати, уставшим и седым.
Воротится домой, в таежные глубинки,
где тихая река залечивает плоть,
где носят тополя зеленые косынки,
где виден каждый миг и слышится Господь
в рассветные часы, идущие без спешки.
Где ветхое крыльцо рождает мерный скрип,
где вера так крепка, что не нужна надежда,
и ангел наряжен в воркующую выпь.
Где крестятся поля-младенцы солнцем божьим,
взрастают белый лен и черная трава,
где раннюю весну встречает бездорожье,
а позднего бойца – лощеная Москва.
Где вечный шлет огонь горячие сигналы
открытым площадям уездных городов,
весна, а значит, дело, в общем-то, за малым –
вернуть желанный мир в наш общий русский дом…
Динара Керимова
Жил в тоске многоподъездной,
где панель, а не кирпич,
никому не интересный
дядя Женя, старый сыч.
Он обругивал мальчишек,
что с мячом наперерез.
Из-за пенсионных книжек
он ходил, ворча, в собес.
Он доказывал кассирше,
что четыре - дважды два.
Он смотрел на вещи ширше:
вещи больше, чем слова.
Чем бывал он в жизни занят,
толком я не узнавал.
Он сидел. За что - Бог знает.
Он когда-то воевал.
Он переправлялся через
Днепр - и там почти погиб.
Дядя Женя - лысый череп.
Дядя Женя - чайный гриб.
Кто б подумал, что бывают
и такие времена.
Я за тех, кто доживает,
вместе с ними пью до дна.
Я и сам из тех инкогнит,
разбежавшихся волчат.
Хорошо, что нас не помнят,
в дверь ночами не стучат.
А стучат одни костяшки
домино на целый двор.
Вышел в клетчатой рубашке
Дядя Женя на простор.
Впереди в багровой пене
диск садится за рекой.
Позади у дяди Жени
нету тени никакой.
Игорь Караулов
где панель, а не кирпич,
никому не интересный
дядя Женя, старый сыч.
Он обругивал мальчишек,
что с мячом наперерез.
Из-за пенсионных книжек
он ходил, ворча, в собес.
Он доказывал кассирше,
что четыре - дважды два.
Он смотрел на вещи ширше:
вещи больше, чем слова.
Чем бывал он в жизни занят,
толком я не узнавал.
Он сидел. За что - Бог знает.
Он когда-то воевал.
Он переправлялся через
Днепр - и там почти погиб.
Дядя Женя - лысый череп.
Дядя Женя - чайный гриб.
Кто б подумал, что бывают
и такие времена.
Я за тех, кто доживает,
вместе с ними пью до дна.
Я и сам из тех инкогнит,
разбежавшихся волчат.
Хорошо, что нас не помнят,
в дверь ночами не стучат.
А стучат одни костяшки
домино на целый двор.
Вышел в клетчатой рубашке
Дядя Женя на простор.
Впереди в багровой пене
диск садится за рекой.
Позади у дяди Жени
нету тени никакой.
Игорь Караулов
В 2014 году Украина ввела запрет на ношение Георгиевской ленты. Ровно через 10 лет Германия поступила точно так же. Как же им страшно, они понимают, что развязка скоро...
* * *
Запрет на ордена и на медали,
Запрет на шёлк георгиевских лент,
Которые веками надевали,
Как символ героических побед.
Запрет на май и день его 9-й,
Запрет на долгожданную весну,
Которую советские солдаты
Вернули в разорённую страну.
Запрет на «Русский Вальс» и на «Катюшу»,
Запрет на красноцветие знамён,
Которые, как пламя, грели души,
Не спрашивая званий и имён.
Запрет на всё, что дорого до боли,
Запрет на память, чувства и слова.
Да только никогда не видеть воли
Непомнящим великого родства!
Инна Кучерова
* * *
Запрет на ордена и на медали,
Запрет на шёлк георгиевских лент,
Которые веками надевали,
Как символ героических побед.
Запрет на май и день его 9-й,
Запрет на долгожданную весну,
Которую советские солдаты
Вернули в разорённую страну.
Запрет на «Русский Вальс» и на «Катюшу»,
Запрет на красноцветие знамён,
Которые, как пламя, грели души,
Не спрашивая званий и имён.
Запрет на всё, что дорого до боли,
Запрет на память, чувства и слова.
Да только никогда не видеть воли
Непомнящим великого родства!
Инна Кучерова
Смерть ужасна всегда, но особенно
Безобразна она,когда
Погибает цветущая молодость,
А в мире бушует весна!
Тает снег, возвращаются птицы
В наш суровый северный край,
Все живое к солнцу стремится,
Наступает радостный май!
В сорок пятом принёс он победу,
Счастье людям планеты Земля.
Пережиты, казалось, все беды!
Мир пришёл в леса и поля!
Помню с детства твердили, как мантру,
Повторяли эти слова,
Говорили бабушка, мама:
"Что угодно, лишь б не война!"
У меня могло быть два деда,
А вот нету ни одного....
Дед Иосиф погиб до Победы,
Неизвестно о нем ничего.
А у бабушки был младший брат,
Звали ласково все Васятка....
Не вернулся домой, назад.
Он погиб на третьем десятке.
Всю войну он прошёл жив-здоров!
Ни царапины и ни раны.
А погиб от пули врагов
В 45 победном мае...
Разве может такое быть?
Кто-то спросит, не понимая!
Всю войну пройти, пережить
И погибнуть 9 мая?!
Говорят, что Господь забирает
Самых лучших на небеса,
Чтобы их пожаловать раем,
Чтоб услышать их голоса.
Возвращались солдаты с фронта.
С ними дед наш Илларион.
Да, какие уж там погоны!
Слава Господу, жив был он!
Он вернулся домой живой!
Это было огромное счастье -
Возвратиться с войны домой,
Пережив такое ненастье!
О войне рассказывал мало.
Иногда. Своим сыновьям.
Но беда эта в сердце застряла,
Ведь досталось не только врагам.
На войне были разные люди,
С кем делить приходилось табак.
Из Прибалтики были иуды.
Вот они не делились. Никак.
А потом вдруг приехали братья,
Настоящие сибиряки.
Заключили бойцов в объятья
И от них побежали враги!
Сразу стало с друзьями легче,
Как-то проще на свете жить.
День за днем приближали победу.
Как иначе могло тогда быть!
А сегодня в Полку Бессмертном
Они вместе пойдут со мной!
Не герои они, наверное,
Но отмечены страшной войной.
Полк Бессмертный течёт, как река
По бескрайней нашей стране.
По- другому нельзя никак,
Это память о той войне.
Ведь у нас никто не забыт!
И,конечно, ничто не забыто!
По- другому не может быть.
Русской кровью земля вся умыта!
Лилия СС НН
Май 2022
Безобразна она,когда
Погибает цветущая молодость,
А в мире бушует весна!
Тает снег, возвращаются птицы
В наш суровый северный край,
Все живое к солнцу стремится,
Наступает радостный май!
В сорок пятом принёс он победу,
Счастье людям планеты Земля.
Пережиты, казалось, все беды!
Мир пришёл в леса и поля!
Помню с детства твердили, как мантру,
Повторяли эти слова,
Говорили бабушка, мама:
"Что угодно, лишь б не война!"
У меня могло быть два деда,
А вот нету ни одного....
Дед Иосиф погиб до Победы,
Неизвестно о нем ничего.
А у бабушки был младший брат,
Звали ласково все Васятка....
Не вернулся домой, назад.
Он погиб на третьем десятке.
Всю войну он прошёл жив-здоров!
Ни царапины и ни раны.
А погиб от пули врагов
В 45 победном мае...
Разве может такое быть?
Кто-то спросит, не понимая!
Всю войну пройти, пережить
И погибнуть 9 мая?!
Говорят, что Господь забирает
Самых лучших на небеса,
Чтобы их пожаловать раем,
Чтоб услышать их голоса.
Возвращались солдаты с фронта.
С ними дед наш Илларион.
Да, какие уж там погоны!
Слава Господу, жив был он!
Он вернулся домой живой!
Это было огромное счастье -
Возвратиться с войны домой,
Пережив такое ненастье!
О войне рассказывал мало.
Иногда. Своим сыновьям.
Но беда эта в сердце застряла,
Ведь досталось не только врагам.
На войне были разные люди,
С кем делить приходилось табак.
Из Прибалтики были иуды.
Вот они не делились. Никак.
А потом вдруг приехали братья,
Настоящие сибиряки.
Заключили бойцов в объятья
И от них побежали враги!
Сразу стало с друзьями легче,
Как-то проще на свете жить.
День за днем приближали победу.
Как иначе могло тогда быть!
А сегодня в Полку Бессмертном
Они вместе пойдут со мной!
Не герои они, наверное,
Но отмечены страшной войной.
Полк Бессмертный течёт, как река
По бескрайней нашей стране.
По- другому нельзя никак,
Это память о той войне.
Ведь у нас никто не забыт!
И,конечно, ничто не забыто!
По- другому не может быть.
Русской кровью земля вся умыта!
Лилия СС НН
Май 2022
Близка победа, братцы, верю я!
И поднимаю с верой Божье знамя
Во славу русского единого царя,
Не угасает в сердце нашем пламя!
На поле брани среди копоти и смрада
Где брат на брата так безумно в бой идёт
Я знаю точно, вечная награда
На небесах нас где-то свято ждёт.
Мы не хотели до последней воевать
И где-то там, внутри мы все едины
Хоть и хотят нас словно тряпку разорвать
Все зарубежные и подлые скотины.
Мы рубимся в безумной этой каше
Самой нелепейшей из войн что есть войны...
Но на земле, исконно русской нашей...
Причём для той и этой стороны...
Сколько же воска в храмах сожжено
Что у икон стоят пылающих свечей...
Сколько же слёз впитало полотно
От вдов, сирот, отцов и матерей...
Земля не в силах больше эту пить
Кровь братьев, слитых в чаше воедино...
Довольно, братья! Хватит! Будем жить!
Пора расправить оралённы наши спины!
Доколе будет зарубежный кукловод
Марионеткой Украиной управляя
Стравлять нас вместе братским лбом об лоб
Людской беды, смерть не замечая?
Пришествие Христа вот-вот грядёт!
Не угасает в сердце русскои пламя!
И сатаны престол повеоженно падёт...
Над ним я поднимаю Божье знамя...
Колибри
(медик в зоне СВО)
И поднимаю с верой Божье знамя
Во славу русского единого царя,
Не угасает в сердце нашем пламя!
На поле брани среди копоти и смрада
Где брат на брата так безумно в бой идёт
Я знаю точно, вечная награда
На небесах нас где-то свято ждёт.
Мы не хотели до последней воевать
И где-то там, внутри мы все едины
Хоть и хотят нас словно тряпку разорвать
Все зарубежные и подлые скотины.
Мы рубимся в безумной этой каше
Самой нелепейшей из войн что есть войны...
Но на земле, исконно русской нашей...
Причём для той и этой стороны...
Сколько же воска в храмах сожжено
Что у икон стоят пылающих свечей...
Сколько же слёз впитало полотно
От вдов, сирот, отцов и матерей...
Земля не в силах больше эту пить
Кровь братьев, слитых в чаше воедино...
Довольно, братья! Хватит! Будем жить!
Пора расправить оралённы наши спины!
Доколе будет зарубежный кукловод
Марионеткой Украиной управляя
Стравлять нас вместе братским лбом об лоб
Людской беды, смерть не замечая?
Пришествие Христа вот-вот грядёт!
Не угасает в сердце русскои пламя!
И сатаны престол повеоженно падёт...
Над ним я поднимаю Божье знамя...
Колибри
(медик в зоне СВО)
День Победы
Радиоклёкот хора...
Медленны, нелегки -
в старой военной форме
шаркают старики.
Стихнет оркестр дальний,
только - рождая дрожь -
слышится звон медалей,
ровный шорох подошв.
Держат свои квадраты,
словно - во всей красе, -
те, кто не дожил - рядом,
те, кто не выжил - все!
Будет идти колонна,
будет идти, пока
двое - от батальона,
пятеро - от полка.
Время и жрёт, и жаждет -
и на бульвар в цвету
двое не встанут однажды,
пятеро - не придут...
Лишь на гранит калёный
ляжет к строке строка
каждого батальона,
каждого их полка.
Ирина Бохно
Радиоклёкот хора...
Медленны, нелегки -
в старой военной форме
шаркают старики.
Стихнет оркестр дальний,
только - рождая дрожь -
слышится звон медалей,
ровный шорох подошв.
Держат свои квадраты,
словно - во всей красе, -
те, кто не дожил - рядом,
те, кто не выжил - все!
Будет идти колонна,
будет идти, пока
двое - от батальона,
пятеро - от полка.
Время и жрёт, и жаждет -
и на бульвар в цвету
двое не встанут однажды,
пятеро - не придут...
Лишь на гранит калёный
ляжет к строке строка
каждого батальона,
каждого их полка.
Ирина Бохно
Forwarded from Красные линии
С Днем Великой Победы!
Помним! Гордимся! Защитим!
Полк Бессмертный течёт, как река / Лилия Смирнова
День Победы / Ирина Бохно
Дед не любил вспоминать о войне / С. Тимошенко
Ветераны / Пётр Казаков
Дядя Женя / Игорь Караулов
Как будто вовсе не было войны / Елена Шеховцова
И сбудется весна / Динара Керимова
Неделя ровно до конца войны / Елена Кулешова
Иллюстрация: Наталья Родина
#летучка
🧨Красные линии
Помним! Гордимся! Защитим!
Полк Бессмертный течёт, как река / Лилия Смирнова
День Победы / Ирина Бохно
Дед не любил вспоминать о войне / С. Тимошенко
Ветераны / Пётр Казаков
Дядя Женя / Игорь Караулов
Как будто вовсе не было войны / Елена Шеховцова
И сбудется весна / Динара Керимова
Неделя ровно до конца войны / Елена Кулешова
Иллюстрация: Наталья Родина
#летучка
🧨Красные линии
ПЕХОТА
Мне рассказать, друзья, охота,
Что значит русская пехота,
Не зря Царицею полей
Её назвали без затей.
Обычай есть такой простой:
Портянки высушил - и в бой!
Передний край - всегда пехота
Быть начеку у них забота.
Копать в любое время года,
Окопы - это их работа!
Не глядя, зной иль холодина,
Лопату в руки! Ты ж мужчина!
Порой в промокшей, грязной робе,
Коль блиндажа нет, спишь в окопе.
А завтра утром снова бой,
И вся Россия за тобой....
Там тру́сов нет, одни герои.
Они мечтают о покое.
Но у войны свои порядки:
Стреляй и не жалей взрывчатки.
И нет надёжнее оплота,
Чем наша русская ПЕХОТА!
ОНИ УХОДЯТ В СМЕРТНЫЙ БОЙ
ЗА РОДИНУ! ЗА НАС С ТОБОЙ!
24.01.2024
Марина ЛЕСНЯК
Мне рассказать, друзья, охота,
Что значит русская пехота,
Не зря Царицею полей
Её назвали без затей.
Обычай есть такой простой:
Портянки высушил - и в бой!
Передний край - всегда пехота
Быть начеку у них забота.
Копать в любое время года,
Окопы - это их работа!
Не глядя, зной иль холодина,
Лопату в руки! Ты ж мужчина!
Порой в промокшей, грязной робе,
Коль блиндажа нет, спишь в окопе.
А завтра утром снова бой,
И вся Россия за тобой....
Там тру́сов нет, одни герои.
Они мечтают о покое.
Но у войны свои порядки:
Стреляй и не жалей взрывчатки.
И нет надёжнее оплота,
Чем наша русская ПЕХОТА!
ОНИ УХОДЯТ В СМЕРТНЫЙ БОЙ
ЗА РОДИНУ! ЗА НАС С ТОБОЙ!
24.01.2024
Марина ЛЕСНЯК
Идёт Бессмертный полк
Течёт река людская
Отдать последний долг
На годы невзирая
За столько лет и зим
Что с тех времён промчались
Мы святость им храним
Как будто не прощались
Мы берегли страну
Всём сердцем сохраняли
Но завершить войну
Нам предки наказали
И внуки встали в строй
Державу защищают
И дух их фронтовой
Деды оберегают
За Родину свою
Мы не жалеем жизни
И знайте, что в бою
Мы отстоим Отчизну
Течёт река судьбы,
Любви, добра и Мира
Услышь Господь мольбы
Полмира просит Мира
Ирина Щурова
Течёт река людская
Отдать последний долг
На годы невзирая
За столько лет и зим
Что с тех времён промчались
Мы святость им храним
Как будто не прощались
Мы берегли страну
Всём сердцем сохраняли
Но завершить войну
Нам предки наказали
И внуки встали в строй
Державу защищают
И дух их фронтовой
Деды оберегают
За Родину свою
Мы не жалеем жизни
И знайте, что в бою
Мы отстоим Отчизну
Течёт река судьбы,
Любви, добра и Мира
Услышь Господь мольбы
Полмира просит Мира
Ирина Щурова
МОЕ ПОКОЛЕНИЕ
Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.
Мы пред нашим комбатом, как пред господом богом, чисты.
На живых порыжели от крови и глины шинели,
на могилах у мертвых расцвели голубые цветы.
Расцвели и опали... Проходит четвертая осень.
Наши матери плачут, и ровесницы молча грустят.
Мы не знали любви, не изведали счастья ремесел,
нам досталась на долю нелегкая участь солдат.
У погодков моих ни стихов, ни любви, ни покоя -
только сила и зависть. А когда мы вернемся с войны,
все долюбим сполна и напишем, ровесник, такое,
что отцами-солдатами будут гордится сыны.
Ну, а кто не вернется? Кому долюбить не придется?
Ну, а кто в сорок первом первою пулей сражен?
Зарыдает ровесница, мать на пороге забьется,-
у погодков моих ни стихов, ни покоя, ни жен.
Кто вернется - долюбит? Нет! Сердца на это не хватит,
и не надо погибшим, чтоб живые любили за них.
Нет мужчины в семье - нет детей, нет хозяина в хате.
Разве горю такому помогут рыданья живых?
Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.
Кто в атаку ходил, кто делился последним куском,
Тот поймет эту правду,- она к нам в окопы и щели
приходила поспорить ворчливым, охрипшим баском.
Пусть живые запомнят, и пусть поколения знают
эту взятую с боем суровую правду солдат.
И твои костыли, и смертельная рана сквозная,
и могилы над Волгой, где тысячи юных лежат,-
это наша судьба, это с ней мы ругались и пели,
подымались в атаку и рвали над Бугом мосты.
...Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели,
Мы пред нашей Россией и в трудное время чисты.
А когда мы вернемся,- а мы возвратимся с победой,
все, как черти, упрямы, как люди, живучи и злы,-
пусть нам пива наварят и мяса нажарят к обеду,
чтоб на ножках дубовых повсюду ломились столы.
Мы поклонимся в ноги родным исстрадавшимся людям,
матерей расцелуем и подруг, что дождались, любя.
Вот когда мы вернемся и победу штыками добудем -
все долюбим, ровесник, и работу найдем для себя.
1945
СЕМЕН ГУДЗЕНКО
(1922-1953)
Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.
Мы пред нашим комбатом, как пред господом богом, чисты.
На живых порыжели от крови и глины шинели,
на могилах у мертвых расцвели голубые цветы.
Расцвели и опали... Проходит четвертая осень.
Наши матери плачут, и ровесницы молча грустят.
Мы не знали любви, не изведали счастья ремесел,
нам досталась на долю нелегкая участь солдат.
У погодков моих ни стихов, ни любви, ни покоя -
только сила и зависть. А когда мы вернемся с войны,
все долюбим сполна и напишем, ровесник, такое,
что отцами-солдатами будут гордится сыны.
Ну, а кто не вернется? Кому долюбить не придется?
Ну, а кто в сорок первом первою пулей сражен?
Зарыдает ровесница, мать на пороге забьется,-
у погодков моих ни стихов, ни покоя, ни жен.
Кто вернется - долюбит? Нет! Сердца на это не хватит,
и не надо погибшим, чтоб живые любили за них.
Нет мужчины в семье - нет детей, нет хозяина в хате.
Разве горю такому помогут рыданья живых?
Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.
Кто в атаку ходил, кто делился последним куском,
Тот поймет эту правду,- она к нам в окопы и щели
приходила поспорить ворчливым, охрипшим баском.
Пусть живые запомнят, и пусть поколения знают
эту взятую с боем суровую правду солдат.
И твои костыли, и смертельная рана сквозная,
и могилы над Волгой, где тысячи юных лежат,-
это наша судьба, это с ней мы ругались и пели,
подымались в атаку и рвали над Бугом мосты.
...Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели,
Мы пред нашей Россией и в трудное время чисты.
А когда мы вернемся,- а мы возвратимся с победой,
все, как черти, упрямы, как люди, живучи и злы,-
пусть нам пива наварят и мяса нажарят к обеду,
чтоб на ножках дубовых повсюду ломились столы.
Мы поклонимся в ноги родным исстрадавшимся людям,
матерей расцелуем и подруг, что дождались, любя.
Вот когда мы вернемся и победу штыками добудем -
все долюбим, ровесник, и работу найдем для себя.
1945
СЕМЕН ГУДЗЕНКО
(1922-1953)
Фронтовая
Мы в эту ночь опять не спали,
Противник вёл смертельный бой.
По небу птички пролетали,
Хотели нас забрать с собой.
Но мы с тобой сыны России,
Наш русский дух им не сломить.
За всех ребят, с борта красиво
Мы дали сукам прикрутить.
Опять блиндаж, ревёт тревога,
Летит снаряд в лесной массив.
За пацанов, за всех двухсотых,
Врага снимаю в объектив.
Не плачь, страна моя родная,
Мы за ценой не постоим.
Пусть нас не пустят в двери рая,
Но мы за братьев отомстим.
Над нами вместо звёзд ракеты,
И канонады за романс.
Мы в такт мелодий, на рассвете,
Стальной танцуем в небе вальс.
Война и смерть навек подруги,
Их отголоски в орденах.
О том, как было в бою туго,
Блестит на память седина.
Когда-нибудь настанет время,
С войны вернёмся мы домой,
И мать обнимет крепко сына,
Шепча сквозь слезы: " ты живой"...
Июль, 2023г
АльГо
Мы в эту ночь опять не спали,
Противник вёл смертельный бой.
По небу птички пролетали,
Хотели нас забрать с собой.
Но мы с тобой сыны России,
Наш русский дух им не сломить.
За всех ребят, с борта красиво
Мы дали сукам прикрутить.
Опять блиндаж, ревёт тревога,
Летит снаряд в лесной массив.
За пацанов, за всех двухсотых,
Врага снимаю в объектив.
Не плачь, страна моя родная,
Мы за ценой не постоим.
Пусть нас не пустят в двери рая,
Но мы за братьев отомстим.
Над нами вместо звёзд ракеты,
И канонады за романс.
Мы в такт мелодий, на рассвете,
Стальной танцуем в небе вальс.
Война и смерть навек подруги,
Их отголоски в орденах.
О том, как было в бою туго,
Блестит на память седина.
Когда-нибудь настанет время,
С войны вернёмся мы домой,
И мать обнимет крепко сына,
Шепча сквозь слезы: " ты живой"...
Июль, 2023г
АльГо
***
Они придут из красного рассвета,
Из жадной необузданной весны,
Из этого непознанного где-то,
Где для живых придумывают сны.
Они придут с глазами цвета стали,
Пошутят, мол, когда ещё придём.
Расскажут, что однажды их забрали
Балтийский лёд
И волжский чернозём.
Они придут из страха и тревоги,
Из сорок первой гибельной зимы,
И скажут: «Мы живые. Мы не боги.
Смотрите, вы такие же, как мы.
И этот блеск, расплывчатый и зыбкий,
И этот свет, в который мы уйдём,
Останется в сияющей улыбке
На дедовском альбоме фронтовом».
Апрель 2018 г.
Александр Пелевин
Они придут из красного рассвета,
Из жадной необузданной весны,
Из этого непознанного где-то,
Где для живых придумывают сны.
Они придут с глазами цвета стали,
Пошутят, мол, когда ещё придём.
Расскажут, что однажды их забрали
Балтийский лёд
И волжский чернозём.
Они придут из страха и тревоги,
Из сорок первой гибельной зимы,
И скажут: «Мы живые. Мы не боги.
Смотрите, вы такие же, как мы.
И этот блеск, расплывчатый и зыбкий,
И этот свет, в который мы уйдём,
Останется в сияющей улыбке
На дедовском альбоме фронтовом».
Апрель 2018 г.
Александр Пелевин
Я не забуду никогда!
Я конечно же не воевал,
«За Москву» не имею награды,
Но когда посещаю Парады,
Вдруг, как будто реальность терял,
И всегда там себя представлял,
То под Курском, то под Сталинградом.
На портретах пытаюсь прочесть,
В незнакомых, но близких мне лицах,
Кто погиб, а кто умер в больницах.
Если муки и боль все их счесть,
Им заслуженно выпала честь,
Как иконам стоять на божницах.
И хоть я на Войне не бывал,
Помнить надо, что нас не сломали.
Чтобы внукам своим рассказали,
Как отец пацаном голодал,
Как один дед от плена страдал,
А другому ступни отрезали.
Я их помню мальчишкой живых,
И как в мирное время трудились.
Хоть и ног своих деды лишились,
Лишь имея одну на двоих,
Приспособились жить и без них.
Не озлобились, да и не спились.
За себя могу твёрдо сказать,-
Вам обязан, что воздух вдыхаю.
Каждым вздохом я Вас поминаю.
И пока будет сердце стучать,
Я всегда буду так поступать,
И всем детям своим завещаю.
Владимир Пушкарев
(Якут Алданский)
08.05.2018
Я конечно же не воевал,
«За Москву» не имею награды,
Но когда посещаю Парады,
Вдруг, как будто реальность терял,
И всегда там себя представлял,
То под Курском, то под Сталинградом.
На портретах пытаюсь прочесть,
В незнакомых, но близких мне лицах,
Кто погиб, а кто умер в больницах.
Если муки и боль все их счесть,
Им заслуженно выпала честь,
Как иконам стоять на божницах.
И хоть я на Войне не бывал,
Помнить надо, что нас не сломали.
Чтобы внукам своим рассказали,
Как отец пацаном голодал,
Как один дед от плена страдал,
А другому ступни отрезали.
Я их помню мальчишкой живых,
И как в мирное время трудились.
Хоть и ног своих деды лишились,
Лишь имея одну на двоих,
Приспособились жить и без них.
Не озлобились, да и не спились.
За себя могу твёрдо сказать,-
Вам обязан, что воздух вдыхаю.
Каждым вздохом я Вас поминаю.
И пока будет сердце стучать,
Я всегда буду так поступать,
И всем детям своим завещаю.
Владимир Пушкарев
(Якут Алданский)
08.05.2018
Боевой Друг
Свернувшись калачом, лежит в ногах
Пушистый Друг. Троит, как трактор заведённый.
Он жил в полях, в подвалах, в этажах...
И был Солдатом этим от беды спасённым.
Бойцу тепло и от любви, и от Кота,
И от душевного покоя тоже. Однозначно
Пройти не смог бы парень ни сейчас и ни тогда -
В глаза ж глядел бывшедомашний Кот невзрачный.
Он сам на руки прыгнул, были холода,
Уткнулся носом в теплые ладони человечьи.
Солдат его засунул глубже в закрома,
Почувствовал, что разбудил в себе добросердечие.
И каждый день теперь в его ногах
Троит не Кот, а Трактор заведённый.
Он верно ждёт, когда Солдат участвует в боях,
Он словно молится, чтоб Воин был спасённым.
21.01.2024
Катерина Струценко
Свернувшись калачом, лежит в ногах
Пушистый Друг. Троит, как трактор заведённый.
Он жил в полях, в подвалах, в этажах...
И был Солдатом этим от беды спасённым.
Бойцу тепло и от любви, и от Кота,
И от душевного покоя тоже. Однозначно
Пройти не смог бы парень ни сейчас и ни тогда -
В глаза ж глядел бывшедомашний Кот невзрачный.
Он сам на руки прыгнул, были холода,
Уткнулся носом в теплые ладони человечьи.
Солдат его засунул глубже в закрома,
Почувствовал, что разбудил в себе добросердечие.
И каждый день теперь в его ногах
Троит не Кот, а Трактор заведённый.
Он верно ждёт, когда Солдат участвует в боях,
Он словно молится, чтоб Воин был спасённым.
21.01.2024
Катерина Струценко
Мне снился сон длинной в войну
(Дню Победы над фашистами посвящается)
За что мне это не пойму -
Мне снился сон длинной в войну.
Я никогда не воевал,
Но что во сне том испытал,
Что пережил и что увидел,
То никому б не пожелал.
Вот что вчера со мной стряслось,
Мне снился ночью Холокост,
Как я в Треблинке* умирал,
В печах Майданека* сдыхал,
С Печерским* в польском Собиборе*
Восстанье вместе поднимал.
С песком хрустящим на зубах,
В шинели, каске, сапогах,
Бежал я, падал и вставал,
И амбразуру закрывал
Я грудью, вместе с Александром*,
Сражённый пулей наповал.
Страховки стянутый ремнями,
Из «Эдельвейса»* с егерями,
Я за Клухорский перевал,
В игрушку «Кто-кого» играл,
И проиграв в том поединке,
Сорвавшись в пропасть замерзал.
Я видел жирный дым печей,
Ухмылки страшных палачей,
Во сне я видел тот подвал,
Где я, сходя с ума, стонал,
Когда гестаповец лощёный
Часами плоть мою терзал.
И снилось мне как в Ленинграде,
Детей спасая при блокаде,
Я свой паёк им отдавал,
В Хатыни* заживо сгорал,
И в Брестской крепости подвалах,
Я камни влажные лизал.
Мне снился сумрачный сентябрь
Залитый кровью Бабий Яр*,
Как Пауль Блобель* там стоял,
Команду «Feuer»* отдавал,
А я, хрипя пробитой грудью,
Средь мёртвых тел в крови лежал.
Мне снился настоящий зверь -
Фашистский врач Зигмунд Рашер*,
И он всю ночь меня пытал,
Лекарства новые искал,
Здесь описать всё невозможно,
Что он со мною вытворял.
Концлагерь видел «Красный берег»*,
Читайте правду, без истерик -
Детишкам, я во сне видал,
Фашист здесь ноги отрубал,
А после кровь, тела подвесив,
Своим солдатам собирал.
И вижу я себя бойцом,
Как с рассечённым животом,
Куда осколок мне попал,
Кишки руками собирал,
И ничего не соображая,
Их в свой живот назад толкал.
Раз сто я умирал во сне.
Ох, как же больно было мне!
Но когда снова воскресал,
И боль по новой ощущал,
То что-то больше с каждой смертью
Своей душой я понимал.
Пусть меня кто-то осуждает,
Но я друзья мои считаю,
Что мы должны об этом знать,
И никогда не забывать,
А Подвиг чтить не только в мае,
Героев павших вспоминая,
Пусть нам спокойно, мирно спится,
И ужас тот не повторится,
А если кто не так считает,
Или со мной не согласится,
То это пусть ему приснится,
Сам на себе пусть испытает.
Владимир Пушкарев (Якут Алданский) 27.04.2021
Треблинка* - концлагерь смерти в оккупированной Польше
Майданек* - концлагерь массового уничтожения в предместье Люблина
Печерский* - Александр организатор восстания в лагере смерти Собибор
Собибор* - концлагерь смерти в оккупированной Польше
Александр* - Матросов 27 февраля 1943 года героически погиб в бою закрыв собой амбразуру ДЗОТа
«Эдельвейс»* - 1-я гороно-стрелковая дивизия Вермахта.
Хатынь* - деревня в Белоруссии, жители которой 149 человек 23 марта 1943 г. были заживо
(Дню Победы над фашистами посвящается)
За что мне это не пойму -
Мне снился сон длинной в войну.
Я никогда не воевал,
Но что во сне том испытал,
Что пережил и что увидел,
То никому б не пожелал.
Вот что вчера со мной стряслось,
Мне снился ночью Холокост,
Как я в Треблинке* умирал,
В печах Майданека* сдыхал,
С Печерским* в польском Собиборе*
Восстанье вместе поднимал.
С песком хрустящим на зубах,
В шинели, каске, сапогах,
Бежал я, падал и вставал,
И амбразуру закрывал
Я грудью, вместе с Александром*,
Сражённый пулей наповал.
Страховки стянутый ремнями,
Из «Эдельвейса»* с егерями,
Я за Клухорский перевал,
В игрушку «Кто-кого» играл,
И проиграв в том поединке,
Сорвавшись в пропасть замерзал.
Я видел жирный дым печей,
Ухмылки страшных палачей,
Во сне я видел тот подвал,
Где я, сходя с ума, стонал,
Когда гестаповец лощёный
Часами плоть мою терзал.
И снилось мне как в Ленинграде,
Детей спасая при блокаде,
Я свой паёк им отдавал,
В Хатыни* заживо сгорал,
И в Брестской крепости подвалах,
Я камни влажные лизал.
Мне снился сумрачный сентябрь
Залитый кровью Бабий Яр*,
Как Пауль Блобель* там стоял,
Команду «Feuer»* отдавал,
А я, хрипя пробитой грудью,
Средь мёртвых тел в крови лежал.
Мне снился настоящий зверь -
Фашистский врач Зигмунд Рашер*,
И он всю ночь меня пытал,
Лекарства новые искал,
Здесь описать всё невозможно,
Что он со мною вытворял.
Концлагерь видел «Красный берег»*,
Читайте правду, без истерик -
Детишкам, я во сне видал,
Фашист здесь ноги отрубал,
А после кровь, тела подвесив,
Своим солдатам собирал.
И вижу я себя бойцом,
Как с рассечённым животом,
Куда осколок мне попал,
Кишки руками собирал,
И ничего не соображая,
Их в свой живот назад толкал.
Раз сто я умирал во сне.
Ох, как же больно было мне!
Но когда снова воскресал,
И боль по новой ощущал,
То что-то больше с каждой смертью
Своей душой я понимал.
Пусть меня кто-то осуждает,
Но я друзья мои считаю,
Что мы должны об этом знать,
И никогда не забывать,
А Подвиг чтить не только в мае,
Героев павших вспоминая,
Пусть нам спокойно, мирно спится,
И ужас тот не повторится,
А если кто не так считает,
Или со мной не согласится,
То это пусть ему приснится,
Сам на себе пусть испытает.
Владимир Пушкарев (Якут Алданский) 27.04.2021
Треблинка* - концлагерь смерти в оккупированной Польше
Майданек* - концлагерь массового уничтожения в предместье Люблина
Печерский* - Александр организатор восстания в лагере смерти Собибор
Собибор* - концлагерь смерти в оккупированной Польше
Александр* - Матросов 27 февраля 1943 года героически погиб в бою закрыв собой амбразуру ДЗОТа
«Эдельвейс»* - 1-я гороно-стрелковая дивизия Вермахта.
Хатынь* - деревня в Белоруссии, жители которой 149 человек 23 марта 1943 г. были заживо
О чем могут плакать мужчины? -
О верных своих друзьях,
Со стаею журавлиной
Взлетевших в тяжелых боях...
О детях, убитых безвинно -
Неважно в какой стране.
И о рождении сына,
Что пропустил на войне.
И видеть невыносимо!
Но я теперь знаю, ребят:
Важней, о чем плачут мужчины,
А не о чем они говорят.
Арина Медведовская
О верных своих друзьях,
Со стаею журавлиной
Взлетевших в тяжелых боях...
О детях, убитых безвинно -
Неважно в какой стране.
И о рождении сына,
Что пропустил на войне.
И видеть невыносимо!
Но я теперь знаю, ребят:
Важней, о чем плачут мужчины,
А не о чем они говорят.
Арина Медведовская
В тот день, когда окончилась война...
В тот день, когда окончилась война
И все стволы палили в счет салюта,
В тот час на торжестве была одна
Особая для наших душ минута.
В конце пути, в далекой стороне,
Под гром пальбы прощались мы впервые
Со всеми, что погибли на войне,
Как с мертвыми прощаются живые.
До той поры в душевной глубине
Мы не прощались так бесповоротно.
Мы были с ними как бы наравне,
И разделял нас только лист учетный.
Мы с ними шли дорогою войны
В едином братстве воинском до срока,
Суровой славой их озарены,
От их судьбы всегда неподалеку.
И только здесь, в особый этот миг,
Исполненный величья и печали,
Мы отделялись навсегда от них:
Нас эти залпы с ними разлучали.
Внушала нам стволов ревущих сталь,
Что нам уже не числиться в потерях.
И, кроясь дымкой, он уходит вдаль,
Заполненный товарищами берег.
И, чуя там сквозь толщу дней и лет,
Как нас уносят этих залпов волны,
Они рукой махнуть не смеют вслед,
Не смеют слова вымолвить. Безмолвны.
Вот так, судьбой своею смущены,
Прощались мы на празднике с друзьями.
И с теми, что в последний день войны
Еще в строю стояли вместе с нами;
И с теми, что ее великий путь
Пройти смогли едва наполовину;
И с теми, чьи могилы где-нибудь
Еще у Волги обтекали глиной;
И с теми, что под самою Москвой
В снегах глубоких заняли постели,
В ее предместьях на передовой
Зимою сорок первого;
и с теми,
Что, умирая, даже не могли
Рассчитывать на святость их покоя
Последнего, под холмиком земли,
Насыпанном нечуждою рукою.
Со всеми — пусть не равен их удел, -
Кто перед смертью вышел в генералы,
А кто в сержанты выйти не успел -
Такой был срок ему отпущен малый.
Со всеми, отошедшими от нас,
Причастными одной великой сени
Знамен, склоненных, как велит приказ, -
Со всеми, до единого со всеми.
Простились мы.
И смолкнул гул пальбы,
И время шло. И с той поры над ними
Березы, вербы, клены и дубы
В который раз листву свою сменили.
Но вновь и вновь появится листва,
И наши дети вырастут и внуки,
А гром пальбы в любые торжества
Напомнит нам о той большой разлуке.
И не за тем, что уговор храним,
Что память полагается такая,
И не за тем, нет, не за тем одним,
Что ветры войн шумят не утихая.
И нам уроки мужества даны
В бессмертье тех, что стали горсткой пыли.
Нет, даже если б жертвы той войны
Последними на этом свете были, -
Смогли б ли мы, оставив их вдали,
Прожить без них в своем отдельном счастье,
Глазами их не видеть их земли
И слухом их не слышать мир отчасти?
И, жизнь пройдя по выпавшей тропе,
В конце концов у смертного порога,
В себе самих не угадать себе
Их одобренья или их упрека!
Что ж, мы трава? Что ж, и они трава?
Нет. Не избыть нам связи обоюдной.
Не мертвых власть, а власть того родства,
Что даже смерти стало неподсудно.
К вам, павшие в той битве мировой
За наше счастье на земле суровой,
К вам, наравне с живыми, голос свой
Я обращаю в каждой песне новой.
Вам не услышать их и не прочесть.
Строка в строку они лежат немыми.
Но вы — мои, вы были с нами здесь,
Вы слышали меня и знали имя.
В безгласный край, в глухой покой земли,
Откуда нет пришедших из разведки,
Вы часть меня с собою унесли
С листка армейской маленькой газетки.
Я ваш, друзья, — и я у вас в долгу,
Как у живых, — я так же вам обязан.
И если я, по слабости, солгу,
Вступлю в тот след, который мне заказан,
Скажу слова, что нету веры в них,
То, не успев их выдать повсеместно,
Еще не зная отклика живых, -
Я ваш укор услышу бессловесный.
Суда живых — не меньше павших суд.
И пусть в душе до дней моих скончанья
Живет, гремит торжественный салют
Победы и великого прощанья.
Александр Твардовский
В тот день, когда окончилась война
И все стволы палили в счет салюта,
В тот час на торжестве была одна
Особая для наших душ минута.
В конце пути, в далекой стороне,
Под гром пальбы прощались мы впервые
Со всеми, что погибли на войне,
Как с мертвыми прощаются живые.
До той поры в душевной глубине
Мы не прощались так бесповоротно.
Мы были с ними как бы наравне,
И разделял нас только лист учетный.
Мы с ними шли дорогою войны
В едином братстве воинском до срока,
Суровой славой их озарены,
От их судьбы всегда неподалеку.
И только здесь, в особый этот миг,
Исполненный величья и печали,
Мы отделялись навсегда от них:
Нас эти залпы с ними разлучали.
Внушала нам стволов ревущих сталь,
Что нам уже не числиться в потерях.
И, кроясь дымкой, он уходит вдаль,
Заполненный товарищами берег.
И, чуя там сквозь толщу дней и лет,
Как нас уносят этих залпов волны,
Они рукой махнуть не смеют вслед,
Не смеют слова вымолвить. Безмолвны.
Вот так, судьбой своею смущены,
Прощались мы на празднике с друзьями.
И с теми, что в последний день войны
Еще в строю стояли вместе с нами;
И с теми, что ее великий путь
Пройти смогли едва наполовину;
И с теми, чьи могилы где-нибудь
Еще у Волги обтекали глиной;
И с теми, что под самою Москвой
В снегах глубоких заняли постели,
В ее предместьях на передовой
Зимою сорок первого;
и с теми,
Что, умирая, даже не могли
Рассчитывать на святость их покоя
Последнего, под холмиком земли,
Насыпанном нечуждою рукою.
Со всеми — пусть не равен их удел, -
Кто перед смертью вышел в генералы,
А кто в сержанты выйти не успел -
Такой был срок ему отпущен малый.
Со всеми, отошедшими от нас,
Причастными одной великой сени
Знамен, склоненных, как велит приказ, -
Со всеми, до единого со всеми.
Простились мы.
И смолкнул гул пальбы,
И время шло. И с той поры над ними
Березы, вербы, клены и дубы
В который раз листву свою сменили.
Но вновь и вновь появится листва,
И наши дети вырастут и внуки,
А гром пальбы в любые торжества
Напомнит нам о той большой разлуке.
И не за тем, что уговор храним,
Что память полагается такая,
И не за тем, нет, не за тем одним,
Что ветры войн шумят не утихая.
И нам уроки мужества даны
В бессмертье тех, что стали горсткой пыли.
Нет, даже если б жертвы той войны
Последними на этом свете были, -
Смогли б ли мы, оставив их вдали,
Прожить без них в своем отдельном счастье,
Глазами их не видеть их земли
И слухом их не слышать мир отчасти?
И, жизнь пройдя по выпавшей тропе,
В конце концов у смертного порога,
В себе самих не угадать себе
Их одобренья или их упрека!
Что ж, мы трава? Что ж, и они трава?
Нет. Не избыть нам связи обоюдной.
Не мертвых власть, а власть того родства,
Что даже смерти стало неподсудно.
К вам, павшие в той битве мировой
За наше счастье на земле суровой,
К вам, наравне с живыми, голос свой
Я обращаю в каждой песне новой.
Вам не услышать их и не прочесть.
Строка в строку они лежат немыми.
Но вы — мои, вы были с нами здесь,
Вы слышали меня и знали имя.
В безгласный край, в глухой покой земли,
Откуда нет пришедших из разведки,
Вы часть меня с собою унесли
С листка армейской маленькой газетки.
Я ваш, друзья, — и я у вас в долгу,
Как у живых, — я так же вам обязан.
И если я, по слабости, солгу,
Вступлю в тот след, который мне заказан,
Скажу слова, что нету веры в них,
То, не успев их выдать повсеместно,
Еще не зная отклика живых, -
Я ваш укор услышу бессловесный.
Суда живых — не меньше павших суд.
И пусть в душе до дней моих скончанья
Живет, гремит торжественный салют
Победы и великого прощанья.
Александр Твардовский
"Ира! Ты знаешь, какой он красивый!"-
про Донецк говорит мне мама.
И плачет.
"Там такие бульвары...
и люди - сильные,
Добрые, искренние, настоящие...
Ира! Я другого такого не знаю,
Это город миллиона цветов! "
И слезу со щеки утирает:
"Где же совесть у наших врагов?! "
Я могу лишь пожать плечами
И в мечтах своих загадать,
Как приеду в Донецк - с мамой,
С ней пройду по бульварам опять.
Обниму гордый город этот
Широтой всей души своей...
Так и будет - после Победы.
Только верь, мама. Только верь.
Арина Медведовская
про Донецк говорит мне мама.
И плачет.
"Там такие бульвары...
и люди - сильные,
Добрые, искренние, настоящие...
Ира! Я другого такого не знаю,
Это город миллиона цветов! "
И слезу со щеки утирает:
"Где же совесть у наших врагов?! "
Я могу лишь пожать плечами
И в мечтах своих загадать,
Как приеду в Донецк - с мамой,
С ней пройду по бульварам опять.
Обниму гордый город этот
Широтой всей души своей...
Так и будет - после Победы.
Только верь, мама. Только верь.
Арина Медведовская