Муравьёв назвал его наследником шеллинговой натурфилософии? А марксистом он при этом остался? Или он все эти -измы вместе? Такой собирательный и универсальный -ист и -анец. Конструктор Lego, а не Лифшиц. Но кто же он тогда на самом деле? «Имя, сестра, имя!..»
Не слишком ли много вопросов вызывает «новаторское» зачисление онтогносеологии в штрафную роту натурфилософов образца XIX века?
Да, звучит «левое шеллингианство», конечно, оригинально — но и любой оксюморон оригинален. Истина, однако, всегда и принципиально не оригинальна.
Не слишком ли много вопросов вызывает «новаторское» зачисление онтогносеологии в штрафную роту натурфилософов образца XIX века?
Да, звучит «левое шеллингианство», конечно, оригинально — но и любой оксюморон оригинален. Истина, однако, всегда и принципиально не оригинальна.
5. С тезисом «закругления» совершенно согласен. Но тогда мы зря от него ушли изначально! Если Антон предлагает (совершенно правильно) «преодолеть изнутри послегегелевскую диалектику» — то есть, снять её в абсолютном синтезе, мы просто повторяем уже сделанное самим Гегелем. Что, разве не отвёл бы Гегель параграфа Адорно и Ко в своей истории философии — да, конечно, нашёл бы местечко. Дело в том, что уже не нужно. «Александр Македонский, конечно, герой, но зачем же стулья ломать?»
Идея этого «преодоления» = тот же самый гегелевский синтез, только отнятый у Гегеля и перенесённый в наши дни. Но всё то, что предлагает Антон преодолеть (диалектически «снять») — всё это уже было до Гегеля, все эти распадения на полюса Субъекта и Субстанции, и на скептиков, разочарованно поплёвывающих на философскую и мировую драму в сторонке — всё это уже было. И Гегель всё это уже «преодолел».
И резиньяция настигнет нас не оттого, что объективной диалектикой проникнуты все произведения человеческого мышления (отчего грустили Адорно и Ко в своём фешенебельном отеле «Над бездной»), но как раз тогда, если мы в очередной раз забудем об уже проделанной работе мысли и пустимся в «оригинальные» синтезы — чтоб не ощущать себя одиноко на зябком ветру реального.
Все вопросы заданы. Пора человечеству делом отвечать на них. И дело философов — помочь человечеству в этом. Хотя бы тем, что вопросы должны быть переведены в понятную для миллионов людей форму, вообще: должны быть правильно поставлены (не «на попá»!)
Ибо: «Правильно сформулировать вопрос — значит наполовину ответить на него».
#Гегель #Шеллинг #НКФ #Лифшиц #Лукач #Адорно #диалектика #Абсолют
Идея этого «преодоления» = тот же самый гегелевский синтез, только отнятый у Гегеля и перенесённый в наши дни. Но всё то, что предлагает Антон преодолеть (диалектически «снять») — всё это уже было до Гегеля, все эти распадения на полюса Субъекта и Субстанции, и на скептиков, разочарованно поплёвывающих на философскую и мировую драму в сторонке — всё это уже было. И Гегель всё это уже «преодолел».
И резиньяция настигнет нас не оттого, что объективной диалектикой проникнуты все произведения человеческого мышления (отчего грустили Адорно и Ко в своём фешенебельном отеле «Над бездной»), но как раз тогда, если мы в очередной раз забудем об уже проделанной работе мысли и пустимся в «оригинальные» синтезы — чтоб не ощущать себя одиноко на зябком ветру реального.
Все вопросы заданы. Пора человечеству делом отвечать на них. И дело философов — помочь человечеству в этом. Хотя бы тем, что вопросы должны быть переведены в понятную для миллионов людей форму, вообще: должны быть правильно поставлены (не «на попá»!)
Ибо: «Правильно сформулировать вопрос — значит наполовину ответить на него».
#Гегель #Шеллинг #НКФ #Лифшиц #Лукач #Адорно #диалектика #Абсолют
О панлогизме Гегеля.
Панлогизм — это такая иголка, которой юный (а иногда седой) натуралист от философии прикалывает мотылька-Гегеля в свою коллекцию засушенных бабочек умозрения. Самое смешное, что панлогизм ставят Гегелю в вину, думая одним этим словечком дать уничтожающую критику его философии.
Глубокомысленные критики даже не понимают, что сами критикуют гегелевскую философию всевластия идеи (то есть мысли, которая есть идея в субъективном измерении) с помощью… мысли!
И здесь обычное для дипломированных мыслеведов (мыслелюбов, мыслезнаев) неумение-нежелание продумывать собственные мысли.
Или мысль всевластна — и тогда Гегель прав. И говорить о «панлогизме» в таком случае могут лишь люди, не понявшие собственной мысли.
Или мысль не всевластна — но тогда грош цена и философствующим критикам с их мысле-фразой о «панлогизме».
В любом случае, штамп «панлогизма» приходится выбросить на свалку идеологической рухляди.
#Гегель
Панлогизм — это такая иголка, которой юный (а иногда седой) натуралист от философии прикалывает мотылька-Гегеля в свою коллекцию засушенных бабочек умозрения. Самое смешное, что панлогизм ставят Гегелю в вину, думая одним этим словечком дать уничтожающую критику его философии.
Глубокомысленные критики даже не понимают, что сами критикуют гегелевскую философию всевластия идеи (то есть мысли, которая есть идея в субъективном измерении) с помощью… мысли!
И здесь обычное для дипломированных мыслеведов (мыслелюбов, мыслезнаев) неумение-нежелание продумывать собственные мысли.
Или мысль всевластна — и тогда Гегель прав. И говорить о «панлогизме» в таком случае могут лишь люди, не понявшие собственной мысли.
Или мысль не всевластна — но тогда грош цена и философствующим критикам с их мысле-фразой о «панлогизме».
В любом случае, штамп «панлогизма» приходится выбросить на свалку идеологической рухляди.
#Гегель
Гегельнегоголь
О панлогизме Гегеля. Панлогизм — это такая иголка, которой юный (а иногда седой) натуралист от философии прикалывает мотылька-Гегеля в свою коллекцию засушенных бабочек умозрения. Самое смешное, что панлогизм ставят Гегелю в вину, думая одним этим словечком…
Предельно заострю: любая мысль — уже панлогистична, любой мыслящий — уже панлогист.
Да, немногие это сознают. Ну, так и г-н Журден всю жизнь говорил прозой, но не сознавал этого.
И да, для полного понимания: если все панлогисты — никто не панлогист.
Да, немногие это сознают. Ну, так и г-н Журден всю жизнь говорил прозой, но не сознавал этого.
И да, для полного понимания: если все панлогисты — никто не панлогист.
«Барби».
Скажу просто: превосходный фильм. Просто потому, что он даёт возможность смеяться. Давно не помню, чтоб кино последних лет заставляло хотя бы улыбнуться. Да, жанр комедии в кризисе: в эпоху политкорректности смеяться нельзя ни над чем и ни над кем.
(Адорно диктовал человечеству, что невозможно писать стихи после Освенцима — в итоге нам всем не то что стихи писать, по сути смеяться запретили. Да, я про настоящий смех и настоящий юмор. Сортирные шуточки ТВ-передач и подростковых комедий до звания юмора просто не дотягивают и хоть какой-нибудь критики не заслуживают).
И вот Грета Гервег разбивает порочный круг: смеяться разрешается! Над корпоративным капитализмом и его унтер-офицерами, над массовой культурой с её фетишами, над забронзовевшими стереотипами кинематографа (начальная сцена, пародирующая Кубрика и его «Космическую одиссею» — один из самых напыщенных и переоценённых фильмов в истории — убийственно иронична), над политиканами (если они мужчины), над мужчинами (если они много о себе думают). Вообще, ирония — главная героиня и сильнейшая сторона картины.
Но — и слабейшая: всё очарование пропадает, когда выясняется, что тонко и колко иронизировать можно не над всем и вся. Нельзя шутить на тему женских слабостей и ущемления женщин в правах. Точнее, шутливый прищур и едкая ухмылка сохраняются, но только в адрес одной стороны, обладающей Y-хромосомой.
Но ирония либо тотальна, либо это не ирония, а корыстное зубоскальство.
Вот ирония в картине и пропадает, когда режиссёр решает нам показать «позитивный смысл»: действие резко провисает, скатываясь в нудные нравоучения, «задушевные» (на самом деле скучные, как осенняя муха) диалоги в стиле «ты сильная, ты сможешь».
В итоге, с падением иронии падает и сам фильм. Заявка на гениальность, поданная с полным правом, отозвана обратно самой подательницей-режиссёром.
А гениальность могла случиться. У Гервег получается даже создать метафизическую глубину фильма: кукла (читай: человек) становится человеком, когда начинает думать о смерти. Превосходно! Всего-то и надо было: отказаться от гендерной «партийности в искусстве», оставить феминистский антитезис ради более высокого синтеза, уйти от желания соответствовать «повестке» (которая из каждого прогрессивного утюга и её саму пора уже вышучивать).
А так… «Где живут Кены? — Я не знаю!» Барби этот вопрос не интересует. Хоть под мостом они живи — who cares? Но тогда в чём смысл бесконечного переворачивания неваляшки «матриархат/патриархат»? Неравенство и угнетение — не половой вопрос. Неравенство и угнетение укоренены в социальных отношениях (которые в первую очередь отношения производства самой жизни). Гендерное неравенство — лишь частное проявление этой главной коллизии. Само глобальное разделение труда ведёт к разделению труда между мужчиной и женщиной.
Кстати, вспомним Маркса, который первым разделением труда считал разделение «труда» между мужчиной и женщиной в половом акте. (Потому вопрос о разделении труда несколько сложнее, «фундированнее», его лихой кавалерийской атакой не решить).
Устраните несправедливое разделение труда вообще, откажитесь от замкнутого (кастового-классового) распределения господства и подчинения в производстве жизни — и «гендерный вопрос» решится сам собой. А до тех пор это будет всё то же переразгибание палки в другую сторону. Палка человеческой истории при этом как была кривой, так и останется.
Чтоб её спрямить, нужные радикальные изменения самого способа производства жизни. Но это, простите, революция. Барбара же в итоге идёт не на баррикады — а на приём к гинекологу.
В итоге: фильм смотреть обязательно.
9 из 10. Ироничная (и при этом весёлая, не скатывающаяся в занудную трэш-притчу, как в «Треугольнике печали») критика капитализма решает.
#кино
Скажу просто: превосходный фильм. Просто потому, что он даёт возможность смеяться. Давно не помню, чтоб кино последних лет заставляло хотя бы улыбнуться. Да, жанр комедии в кризисе: в эпоху политкорректности смеяться нельзя ни над чем и ни над кем.
(Адорно диктовал человечеству, что невозможно писать стихи после Освенцима — в итоге нам всем не то что стихи писать, по сути смеяться запретили. Да, я про настоящий смех и настоящий юмор. Сортирные шуточки ТВ-передач и подростковых комедий до звания юмора просто не дотягивают и хоть какой-нибудь критики не заслуживают).
И вот Грета Гервег разбивает порочный круг: смеяться разрешается! Над корпоративным капитализмом и его унтер-офицерами, над массовой культурой с её фетишами, над забронзовевшими стереотипами кинематографа (начальная сцена, пародирующая Кубрика и его «Космическую одиссею» — один из самых напыщенных и переоценённых фильмов в истории — убийственно иронична), над политиканами (если они мужчины), над мужчинами (если они много о себе думают). Вообще, ирония — главная героиня и сильнейшая сторона картины.
Но — и слабейшая: всё очарование пропадает, когда выясняется, что тонко и колко иронизировать можно не над всем и вся. Нельзя шутить на тему женских слабостей и ущемления женщин в правах. Точнее, шутливый прищур и едкая ухмылка сохраняются, но только в адрес одной стороны, обладающей Y-хромосомой.
Но ирония либо тотальна, либо это не ирония, а корыстное зубоскальство.
Вот ирония в картине и пропадает, когда режиссёр решает нам показать «позитивный смысл»: действие резко провисает, скатываясь в нудные нравоучения, «задушевные» (на самом деле скучные, как осенняя муха) диалоги в стиле «ты сильная, ты сможешь».
В итоге, с падением иронии падает и сам фильм. Заявка на гениальность, поданная с полным правом, отозвана обратно самой подательницей-режиссёром.
А гениальность могла случиться. У Гервег получается даже создать метафизическую глубину фильма: кукла (читай: человек) становится человеком, когда начинает думать о смерти. Превосходно! Всего-то и надо было: отказаться от гендерной «партийности в искусстве», оставить феминистский антитезис ради более высокого синтеза, уйти от желания соответствовать «повестке» (которая из каждого прогрессивного утюга и её саму пора уже вышучивать).
А так… «Где живут Кены? — Я не знаю!» Барби этот вопрос не интересует. Хоть под мостом они живи — who cares? Но тогда в чём смысл бесконечного переворачивания неваляшки «матриархат/патриархат»? Неравенство и угнетение — не половой вопрос. Неравенство и угнетение укоренены в социальных отношениях (которые в первую очередь отношения производства самой жизни). Гендерное неравенство — лишь частное проявление этой главной коллизии. Само глобальное разделение труда ведёт к разделению труда между мужчиной и женщиной.
Кстати, вспомним Маркса, который первым разделением труда считал разделение «труда» между мужчиной и женщиной в половом акте. (Потому вопрос о разделении труда несколько сложнее, «фундированнее», его лихой кавалерийской атакой не решить).
Устраните несправедливое разделение труда вообще, откажитесь от замкнутого (кастового-классового) распределения господства и подчинения в производстве жизни — и «гендерный вопрос» решится сам собой. А до тех пор это будет всё то же переразгибание палки в другую сторону. Палка человеческой истории при этом как была кривой, так и останется.
Чтоб её спрямить, нужные радикальные изменения самого способа производства жизни. Но это, простите, революция. Барбара же в итоге идёт не на баррикады — а на приём к гинекологу.
В итоге: фильм смотреть обязательно.
9 из 10. Ироничная (и при этом весёлая, не скатывающаяся в занудную трэш-притчу, как в «Треугольнике печали») критика капитализма решает.
#кино
Гегельнегоголь
«Барби». Скажу просто: превосходный фильм. Просто потому, что он даёт возможность смеяться. Давно не помню, чтоб кино последних лет заставляло хотя бы улыбнуться. Да, жанр комедии в кризисе: в эпоху политкорректности смеяться нельзя ни над чем и ни над кем.…
Вдогонку «Барби».
Допустим, что во всех злоключениях человечества виноват патриархат, осуждённый ещё главным феминистом всех времён и народов — Фридрихом Энгельсом (в «Происхождении семьи, частной собственности и государства»).
Это не так, но допустим.
А знаете, что: через 300 000 лет у женщин появится возможность подтвердить или опровергнуть эту гипотезу на деле.
Суть в чём: есть среди генетиков (нет, не из «НИИ цитологии и генетики») серьёзная гипотеза о том, что Y-хромосома, определяющая мужской пол плода, нестабильна — но без неё плод мужского пола просто не будет выживать. Уж не знаю как уважаемые учёные вышли на конкретные сроки, но якобы через 250 — 300 000 лет количество химических нестабильностей в молекуле ДНК Y-хромосомы (вообще, хромосомы — это скрученные, эргономично «упакованные» молекулы ДНК) станет критическим. И мужской род просто исчезнет (мальчики в этой модели будут погибать либо на зародышевой стадии, либо до этой стадии дело просто не дойдёт: зигота с нестабильной Y-хромосомой будет нежизнеспособна).
Девочки же продолжат рождаться. Правда, при вымирании мужчин, человеческому роду в лице оставшихся женщин, чтобы выжить, останется только искусственно оплодотворять яйцеклетки. Но чем? Только имеющимся уже генетическим материалом. По сути, история человеческого рода сведётся к клонированию, к самокопированию генетического материала. Безусловно, это будет генетико-эволюционный тупик человечества как биологического вида.
Но мы сейчас не о биологии.
Вот когда коварная Y-хромосома сгубит своей нестабильностью всех мужчин, вот тогда женщины смогут устроить великий социальный эксперимент — Матриархат 2.0.
Нарушать чистоту эксперимента будет уже некому: брутальные представители маскулинного начала к тому времени сгинут в историческом Далёко. Никто не захочет переделать «Домик Барби» в «Мачо-дачу-хату-хаус».
«Гендерный вопрос» решится тогда радикально и навсегда: из двух полюсов противоречия «мужское/женское» останется только один. Чем противоречие и будет аннулировано, за неимением altera pars.
И что тогда? Смогут ли тотально эмансипированные самой биологией от мужчин дамы построить общество без разделения труда, угнетения и неравенства?
Впрочем, это общество может быть построено ещё при живых носителях Y-хромосомы. Чай, 300 000 лет хватит?
«Жаль лишь о том, что в ту пору чудесную жить не придётся ни мне, ни тебе…»
#Барби
Допустим, что во всех злоключениях человечества виноват патриархат, осуждённый ещё главным феминистом всех времён и народов — Фридрихом Энгельсом (в «Происхождении семьи, частной собственности и государства»).
Это не так, но допустим.
А знаете, что: через 300 000 лет у женщин появится возможность подтвердить или опровергнуть эту гипотезу на деле.
Суть в чём: есть среди генетиков (нет, не из «НИИ цитологии и генетики») серьёзная гипотеза о том, что Y-хромосома, определяющая мужской пол плода, нестабильна — но без неё плод мужского пола просто не будет выживать. Уж не знаю как уважаемые учёные вышли на конкретные сроки, но якобы через 250 — 300 000 лет количество химических нестабильностей в молекуле ДНК Y-хромосомы (вообще, хромосомы — это скрученные, эргономично «упакованные» молекулы ДНК) станет критическим. И мужской род просто исчезнет (мальчики в этой модели будут погибать либо на зародышевой стадии, либо до этой стадии дело просто не дойдёт: зигота с нестабильной Y-хромосомой будет нежизнеспособна).
Девочки же продолжат рождаться. Правда, при вымирании мужчин, человеческому роду в лице оставшихся женщин, чтобы выжить, останется только искусственно оплодотворять яйцеклетки. Но чем? Только имеющимся уже генетическим материалом. По сути, история человеческого рода сведётся к клонированию, к самокопированию генетического материала. Безусловно, это будет генетико-эволюционный тупик человечества как биологического вида.
Но мы сейчас не о биологии.
Вот когда коварная Y-хромосома сгубит своей нестабильностью всех мужчин, вот тогда женщины смогут устроить великий социальный эксперимент — Матриархат 2.0.
Нарушать чистоту эксперимента будет уже некому: брутальные представители маскулинного начала к тому времени сгинут в историческом Далёко. Никто не захочет переделать «Домик Барби» в «Мачо-дачу-хату-хаус».
«Гендерный вопрос» решится тогда радикально и навсегда: из двух полюсов противоречия «мужское/женское» останется только один. Чем противоречие и будет аннулировано, за неимением altera pars.
И что тогда? Смогут ли тотально эмансипированные самой биологией от мужчин дамы построить общество без разделения труда, угнетения и неравенства?
Впрочем, это общество может быть построено ещё при живых носителях Y-хромосомы. Чай, 300 000 лет хватит?
«Жаль лишь о том, что в ту пору чудесную жить не придётся ни мне, ни тебе…»
#Барби
Входящий от диктатора.
Маг и волшебник Славой Жижек навитийствовал очередной текст. На этот раз о том, что это такое — телефонный звонок от Сталина.
«Хороший ли Вы друг, Пастернак?» — спросил вождь у поэта.
И здесь — развилка.
«Ловушка!» — панически воскликнет любой человек (вероятно, воскликнул про себя и Пастернак, ибо промямлил что-то невразумительное). «Это вопрос обычного живого человека!» — укоряет нас всех Жижек. Сталин просто-непросто интересовался мнением Пастернака о Мандельштаме, впавшем в опалу. «Великий ли поэт Мандельштам?» Вот когда Пастернак начал отвечать аккуратно-обтекаемо, Сталин и прервал его своим вопросом про дружбу.
Приговор Мандельштаму к тому времени уже был смягчен «всего лишь» на ссылку. Лично самим вождём смягчён — особо напирает Жижек. И разговор этот Сталин вёл не как Большой Брат, а как нормальный человек, вовсе не чуждый понятий о дружбе и чести. Homo sum humani nihil a me alienum puto!
Гуманизация Сталина — вот единственная мысль статьи Жижека.
Перед нами трюизм, наряженный в шелка красивых фраз и кружева софистических оборотов.
Сталин — человек. Вот это открытие!
Сталин — личность. Кто бы мог подумать!
Жижек хитро подмигивает: думая о Сталине, не забывайте, что он тоже был живым человеком!
Проблема с Жижеком даже не в его трюизме, претендующем на глубокомыслие. Проблема в том, что Сталин — историческая личность. Тут сам масштаб личного характера и индивидуальных поступков намертво (во всех смыслах) вцементирован в историческую тотальность, субъективное — в объективное, личная история — в Большую мировую историю. И разделить их — без разрушения — уже невозможно.
Как сталинизм поглотил миллионы человеческих судеб — так история поглотила Сталина.
Поэтому не имеет значения каким был Сталин человеком изолированно от его исторической роли. Достаточно того, что отдельно от этой своей роли он не существовал.
70 лет достаточно для осознания, следовательно, для чёткого исторического понимания событий и роли личности в них. Потому сложившийся образ Вождя народов есть его истинный образ. И не надо сводить большое к мелкому.
Впрочем, интерес Жижека понятен: своей статьёй он делает попытку отклонить вечный аргумент противников коммунизма — аргумент убийственный, имя которому — Сталин. Поэтому, конечно, словенский мудрец не адвокат Сталина, он адвокат коммунизма.
Но и другой, субъективный момент: как автору, поженившему коммунизм с колумнизмом, Жижеку надо регулярно писать колонки в еженедельники. Сами себя они не напишут. Отсюда вся эта глубокая философия на мелком месте.
#Жижек #Сталин #коммунизм
Маг и волшебник Славой Жижек навитийствовал очередной текст. На этот раз о том, что это такое — телефонный звонок от Сталина.
«Хороший ли Вы друг, Пастернак?» — спросил вождь у поэта.
И здесь — развилка.
«Ловушка!» — панически воскликнет любой человек (вероятно, воскликнул про себя и Пастернак, ибо промямлил что-то невразумительное). «Это вопрос обычного живого человека!» — укоряет нас всех Жижек. Сталин просто-непросто интересовался мнением Пастернака о Мандельштаме, впавшем в опалу. «Великий ли поэт Мандельштам?» Вот когда Пастернак начал отвечать аккуратно-обтекаемо, Сталин и прервал его своим вопросом про дружбу.
Приговор Мандельштаму к тому времени уже был смягчен «всего лишь» на ссылку. Лично самим вождём смягчён — особо напирает Жижек. И разговор этот Сталин вёл не как Большой Брат, а как нормальный человек, вовсе не чуждый понятий о дружбе и чести. Homo sum humani nihil a me alienum puto!
Гуманизация Сталина — вот единственная мысль статьи Жижека.
Перед нами трюизм, наряженный в шелка красивых фраз и кружева софистических оборотов.
Сталин — человек. Вот это открытие!
Сталин — личность. Кто бы мог подумать!
Жижек хитро подмигивает: думая о Сталине, не забывайте, что он тоже был живым человеком!
Проблема с Жижеком даже не в его трюизме, претендующем на глубокомыслие. Проблема в том, что Сталин — историческая личность. Тут сам масштаб личного характера и индивидуальных поступков намертво (во всех смыслах) вцементирован в историческую тотальность, субъективное — в объективное, личная история — в Большую мировую историю. И разделить их — без разрушения — уже невозможно.
Как сталинизм поглотил миллионы человеческих судеб — так история поглотила Сталина.
Поэтому не имеет значения каким был Сталин человеком изолированно от его исторической роли. Достаточно того, что отдельно от этой своей роли он не существовал.
70 лет достаточно для осознания, следовательно, для чёткого исторического понимания событий и роли личности в них. Потому сложившийся образ Вождя народов есть его истинный образ. И не надо сводить большое к мелкому.
Впрочем, интерес Жижека понятен: своей статьёй он делает попытку отклонить вечный аргумент противников коммунизма — аргумент убийственный, имя которому — Сталин. Поэтому, конечно, словенский мудрец не адвокат Сталина, он адвокат коммунизма.
Но и другой, субъективный момент: как автору, поженившему коммунизм с колумнизмом, Жижеку надо регулярно писать колонки в еженедельники. Сами себя они не напишут. Отсюда вся эта глубокая философия на мелком месте.
#Жижек #Сталин #коммунизм
Центр политического анализа
Один звонок Сталина. Почему в Советском Союзе к поэзии относились серьезно
«Философ Славой Жижек вспоминает телефонный разговор Бориса Пастернака и Иосифа Сталина.» Эксперт: Славой Жижек
Гегель как крёстный отец «Крёстного отца» или Преступление как тождество.
Вот вам цепочка опосредований феноменов современной культуры.
Легенда мирового кинематографа — «Крёстный отец» Копполы — снят по одноимённому роману Марио Пьюзо.
А начинается этот роман эпиграфом: «За каждым богатством кроется преступление».
Это — цитата из Бальзака, из его романа «Блеск и нищета куртизанок».
Сам же Бальзак был в курсе происходящих по ту сторону Рейна философских открытий сумрачного тевтонского гения (дело было в первые десятилетия XIX века). Отсюда диалектика его максимы, взятой позднее Пьюзо: богатство вообще может существовать только как антитезис бедности, как противоположный полюс её. Но бедность и богатство — полюса одного целого, единого тождества — имя которому преступление. Общество, порождающее эти противоположности, построено на преступлении. На каком же?
«La propriété, c'est le vol!» — «Собственность есть кража!» — отчеканил соотечественник Бальзака Прудон, тоже изо всех сил желавший усвоить Гегеля. (Наш Бакунин пытался ему пересказать, сильно не преуспел, но кое-что французский анархист понял).
Вот мы и пришли к Гегелю, как источнику цитаты из «Крёстного отца». И тут диалектика уже в чистом виде: тождественны могут быть только противоположности. Именно потому, что они есть разные полюса — но полюса единого целого, разделённого внутри и потому тождественного.
За каждым противоречием всегда ищите тождество, за каждым богатством — преступление.
#Гегель #кино #Коппола #Крёстныйотец #Бальзак #Пьюзо
Вот вам цепочка опосредований феноменов современной культуры.
Легенда мирового кинематографа — «Крёстный отец» Копполы — снят по одноимённому роману Марио Пьюзо.
А начинается этот роман эпиграфом: «За каждым богатством кроется преступление».
Это — цитата из Бальзака, из его романа «Блеск и нищета куртизанок».
Сам же Бальзак был в курсе происходящих по ту сторону Рейна философских открытий сумрачного тевтонского гения (дело было в первые десятилетия XIX века). Отсюда диалектика его максимы, взятой позднее Пьюзо: богатство вообще может существовать только как антитезис бедности, как противоположный полюс её. Но бедность и богатство — полюса одного целого, единого тождества — имя которому преступление. Общество, порождающее эти противоположности, построено на преступлении. На каком же?
«La propriété, c'est le vol!» — «Собственность есть кража!» — отчеканил соотечественник Бальзака Прудон, тоже изо всех сил желавший усвоить Гегеля. (Наш Бакунин пытался ему пересказать, сильно не преуспел, но кое-что французский анархист понял).
Вот мы и пришли к Гегелю, как источнику цитаты из «Крёстного отца». И тут диалектика уже в чистом виде: тождественны могут быть только противоположности. Именно потому, что они есть разные полюса — но полюса единого целого, разделённого внутри и потому тождественного.
За каждым противоречием всегда ищите тождество, за каждым богатством — преступление.
#Гегель #кино #Коппола #Крёстныйотец #Бальзак #Пьюзо
Судьба очень современного русского интеллигента: смешивать «французский с нижегородским».
Forwarded from PhilosophyToday
Француз пришел к успеху: написал три тома странных книг.
Русский пришел к успеху: купил три тома странных книг, написанных французом.
Русский пришел к успеху: купил три тома странных книг, написанных французом.
О нужных книгах.
Ригорист и вождь нигилистов Рахметов в «Что делать?» говорит, что читать надо только нужные, полезные книги. Времени мало — и читать ненужные есть дикое расточительство.
Вопрос лишь в том, какие книги нужны.
И вот тут снова чужим умом умён не будешь. Каждый должен сам эту дорогу проб и ошибок пройти. Говорить человеку, что ему читать, а что нет — всё равно, что поучать его, с кем дружить, а с кем — нет. То есть — водить человека на интеллектуальных помочах («ах, как бы не упал!»).
Но даже с малым дитём эти помочи быстро становятся ненужны — тем более они не нужны человеку мыслящему.
#Чтоделать
Ригорист и вождь нигилистов Рахметов в «Что делать?» говорит, что читать надо только нужные, полезные книги. Времени мало — и читать ненужные есть дикое расточительство.
Вопрос лишь в том, какие книги нужны.
И вот тут снова чужим умом умён не будешь. Каждый должен сам эту дорогу проб и ошибок пройти. Говорить человеку, что ему читать, а что нет — всё равно, что поучать его, с кем дружить, а с кем — нет. То есть — водить человека на интеллектуальных помочах («ах, как бы не упал!»).
Но даже с малым дитём эти помочи быстро становятся ненужны — тем более они не нужны человеку мыслящему.
#Чтоделать
О нужных книгах-2.
На вопрос Наполеона «А где же в его модели Солнечной системы место для Бога?» астроном Лаплас ответил холодно и прямо: «Сир, я не нуждался в такой гипотезе».
Так же и с чтением некоторых (многих!) книг. Ну не нужны они объективно. «Сир, я не нуждался в такой гипотезе».
И вновь: а как это понять?
Только одно замечание: если книга ничего не добавляет к уже известному, к имеющемуся знанию (знанию не конкретного индивида, а знанию человечества) — такая книга, очевидно, излишня.
Да, тут кунштюк тот, что индивиду надо уже знать, чем богато человечество — тогда и легче ему будет разбираться в потоке новейшей литературы. Но парадокс тут внешний: сам кунштюк показывает и выход из тупика. Оптимальный индивидуальный путь освоения интеллектуального наследия веков прост: это знакомство с ним в более-менее историко-логическом порядке. Попросту: Гомера читать прежде Гоголя, Гоголя — прежде Достоевского, Толстого — прежде Шолохова. Байрона — раньше Пушкина и тем более Лермонтова. Платона и Гегеля — прежде Хайдеггера и Жижека.
По крайней мере, оскоромившись сначала современной литературой и философией — тут же делать постоянные экскурсы к классическим предшественникам.
Другого пути развить интеллектуальный вкус (который есть понимание масштаба идей) просто нет. И тогда «новинки» будут либо отметаться умным человеком с порога (потому что не «новинки» они, а старьё в новом платье), либо будут читаться для понимания интеллектуальной ситуации здесь и сейчас.
В любом случае, только так и можно сохранить гигиену ума, которая (кроме шуток) нужна не менее, чем гигиена тела.
Бонусом останется время на действительно важные дела. В конце концов: книжные идеи, если они истинны (а если нет — зачем читать такие книги?) должны быть реализованы в предметном мире.
А тысячи выходящих «новинок», полные «оригинальных» мыслей — оставим неумным умникам-эрудитам, ибо многознание уму не научает.
В итоге: нам нужны все книги, чтоб понять, что нужны не все.
На вопрос Наполеона «А где же в его модели Солнечной системы место для Бога?» астроном Лаплас ответил холодно и прямо: «Сир, я не нуждался в такой гипотезе».
Так же и с чтением некоторых (многих!) книг. Ну не нужны они объективно. «Сир, я не нуждался в такой гипотезе».
И вновь: а как это понять?
Только одно замечание: если книга ничего не добавляет к уже известному, к имеющемуся знанию (знанию не конкретного индивида, а знанию человечества) — такая книга, очевидно, излишня.
Да, тут кунштюк тот, что индивиду надо уже знать, чем богато человечество — тогда и легче ему будет разбираться в потоке новейшей литературы. Но парадокс тут внешний: сам кунштюк показывает и выход из тупика. Оптимальный индивидуальный путь освоения интеллектуального наследия веков прост: это знакомство с ним в более-менее историко-логическом порядке. Попросту: Гомера читать прежде Гоголя, Гоголя — прежде Достоевского, Толстого — прежде Шолохова. Байрона — раньше Пушкина и тем более Лермонтова. Платона и Гегеля — прежде Хайдеггера и Жижека.
По крайней мере, оскоромившись сначала современной литературой и философией — тут же делать постоянные экскурсы к классическим предшественникам.
Другого пути развить интеллектуальный вкус (который есть понимание масштаба идей) просто нет. И тогда «новинки» будут либо отметаться умным человеком с порога (потому что не «новинки» они, а старьё в новом платье), либо будут читаться для понимания интеллектуальной ситуации здесь и сейчас.
В любом случае, только так и можно сохранить гигиену ума, которая (кроме шуток) нужна не менее, чем гигиена тела.
Бонусом останется время на действительно важные дела. В конце концов: книжные идеи, если они истинны (а если нет — зачем читать такие книги?) должны быть реализованы в предметном мире.
А тысячи выходящих «новинок», полные «оригинальных» мыслей — оставим неумным умникам-эрудитам, ибо многознание уму не научает.
В итоге: нам нужны все книги, чтоб понять, что нужны не все.
Поэты и философы или О «поражении» великих идей.
Грустно видеть, когда умные люди говорят, что история — это история поражения великих Идей (в скобках каждый впишет свой вариант такой Идеи).
Как будто история закончилась! Мои усталые и разочарованные друзья, зачем вы судите о пьесе мировой истории по первому акту? — Да, мы не знаем, сколько в ней актов (возможно, это не театральная трагедия вообще, а бесконечный ТВ-сериал) — но занавес-то пока перед нами не закрыли! Да и к тому же: и режиссёр, и зрители, и действующие лица, и работники сцены — это всё мы сами. А мы убирать из репертуара нашу любимую и единственную пьесу не собираемся! Верно же?
Намного умнее мудрецов, любящих мудрость издалека, но до неё не касающихся, был поэт Брехт:
Ты проиграл? Борись.
Побежденный сегодня победителем станет завтра.
Если свое положение ты осознал,
разве можешь ты с ним примириться?
И «Никогда» превратится в «Сегодня»!
Или Гейне:
Бей в барабан и не бойся!
Или старик Гёте:
Лишь тот достоин счастья и свободы,
Кто каждый день идёт за них на бой!..
Поэты вообще зачастую мудрее философов.
Значит ли это, что путь интеллектуально-поэтических прозрений истиннее логического умозрения?
Нет, не истиннее: просто потому, что это один и тот же путь. Только поэт, не отвлекающийся на согласование опосредований, иногда (и очень часто!) вернее и точнее фиксирует истину, ухваченную им в образной форме.
Другими словами: на каждого мудреца довольно простоты.
Вообще, «многие мудрости — многие печали» — так вот вам и лозунг: «Меньше любви к мудрости, больше понимания и дела!»
Благо, Поэт рядом — и всегда подставит плечо павшему было духом Философу.
#философияистории #Брехт #Гейне #Гёте
Грустно видеть, когда умные люди говорят, что история — это история поражения великих Идей (в скобках каждый впишет свой вариант такой Идеи).
Как будто история закончилась! Мои усталые и разочарованные друзья, зачем вы судите о пьесе мировой истории по первому акту? — Да, мы не знаем, сколько в ней актов (возможно, это не театральная трагедия вообще, а бесконечный ТВ-сериал) — но занавес-то пока перед нами не закрыли! Да и к тому же: и режиссёр, и зрители, и действующие лица, и работники сцены — это всё мы сами. А мы убирать из репертуара нашу любимую и единственную пьесу не собираемся! Верно же?
Намного умнее мудрецов, любящих мудрость издалека, но до неё не касающихся, был поэт Брехт:
Ты проиграл? Борись.
Побежденный сегодня победителем станет завтра.
Если свое положение ты осознал,
разве можешь ты с ним примириться?
И «Никогда» превратится в «Сегодня»!
Или Гейне:
Бей в барабан и не бойся!
Или старик Гёте:
Лишь тот достоин счастья и свободы,
Кто каждый день идёт за них на бой!..
Поэты вообще зачастую мудрее философов.
Значит ли это, что путь интеллектуально-поэтических прозрений истиннее логического умозрения?
Нет, не истиннее: просто потому, что это один и тот же путь. Только поэт, не отвлекающийся на согласование опосредований, иногда (и очень часто!) вернее и точнее фиксирует истину, ухваченную им в образной форме.
Другими словами: на каждого мудреца довольно простоты.
Вообще, «многие мудрости — многие печали» — так вот вам и лозунг: «Меньше любви к мудрости, больше понимания и дела!»
Благо, Поэт рядом — и всегда подставит плечо павшему было духом Философу.
#философияистории #Брехт #Гейне #Гёте
Почему сейчас не пишут антиутопий?
Потому что реальность ужаснее любых антиутопических страшилок. Это факт, но факт поверхностный.
Ну что там Оруэлл со своими телекранами, Замятин со стеклянными домами и розовыми талончиками на секс? Сказка для взрослых. А вот система социального рейтинга в Поднебесной — это, увы, реальность. «Эта штука будет посерьёзнее «Фауста» Гёте!..»
Но самое главное — антиутопий не пишут потому, что утопий больше (по крайней мере, пока) нет. Закончились утопии. Канули в Лету лихие и грандиозные планы переустроить Вселенную и человека в ней. «Пластмассовый мир» плоскомыслого обывателя-буржуа победил.
Но знаете, что?
А никаких антиутопий никогда и не было. Это всегда была только критика настоящего. Только настоящего гипертрофированного, развитого до своих логических пределов. Маркс обожал этот полемический приём: ничто не показывает убогость мысли противника как логическое развитие этой мысли до абсурда. То самое reductio ad absurdum старой риторики. Думаете, Замятин и Оруэлл критиковали коммунизм как идею? Нет, они критиковали предметно существующий режим, взявший себе это имя. И достаточно прочитать «1984» и «Мы», чтобы понять, как далёк был этот «коммунистический» режим от собственно коммунизма.
(Коммунизм критиковать вообще невозможно. Как метафизическая идея абсолютного тождества материи-Субстанции с человеком-Субъектом при полном сохранении субъективного Я — коммунизм совершенно логичен, идея его безукоризненна и неопровержима).
Так и с антиутопией. Не смотря на своё имя, не утопию критикует она, но тупую реальность, копошащуюся под окном.
Правильно антиутопию было бы назвать анти-реальность. И понятая так, антиутопия оказывается тоже утопией, её отрицательным, критическим моментом. Но идеи вменяемы. Они несут ответственность за свои предметные (зачастую неудачные, уродливые) воплощения. Поэтому антиутопия — это не только критика status quo, это ещё и самокритика утопии.
Вот потому-то пока новых антиутопий и нет — потому что пока нет новой утопии.
Но утопия вернётся. Просто потому, что человек не может перестать мыслить.
#утопия #антиутопия #Замятин #Оруэлл #Мы #Маркс
Потому что реальность ужаснее любых антиутопических страшилок. Это факт, но факт поверхностный.
Ну что там Оруэлл со своими телекранами, Замятин со стеклянными домами и розовыми талончиками на секс? Сказка для взрослых. А вот система социального рейтинга в Поднебесной — это, увы, реальность. «Эта штука будет посерьёзнее «Фауста» Гёте!..»
Но самое главное — антиутопий не пишут потому, что утопий больше (по крайней мере, пока) нет. Закончились утопии. Канули в Лету лихие и грандиозные планы переустроить Вселенную и человека в ней. «Пластмассовый мир» плоскомыслого обывателя-буржуа победил.
Но знаете, что?
А никаких антиутопий никогда и не было. Это всегда была только критика настоящего. Только настоящего гипертрофированного, развитого до своих логических пределов. Маркс обожал этот полемический приём: ничто не показывает убогость мысли противника как логическое развитие этой мысли до абсурда. То самое reductio ad absurdum старой риторики. Думаете, Замятин и Оруэлл критиковали коммунизм как идею? Нет, они критиковали предметно существующий режим, взявший себе это имя. И достаточно прочитать «1984» и «Мы», чтобы понять, как далёк был этот «коммунистический» режим от собственно коммунизма.
(Коммунизм критиковать вообще невозможно. Как метафизическая идея абсолютного тождества материи-Субстанции с человеком-Субъектом при полном сохранении субъективного Я — коммунизм совершенно логичен, идея его безукоризненна и неопровержима).
Так и с антиутопией. Не смотря на своё имя, не утопию критикует она, но тупую реальность, копошащуюся под окном.
Правильно антиутопию было бы назвать анти-реальность. И понятая так, антиутопия оказывается тоже утопией, её отрицательным, критическим моментом. Но идеи вменяемы. Они несут ответственность за свои предметные (зачастую неудачные, уродливые) воплощения. Поэтому антиутопия — это не только критика status quo, это ещё и самокритика утопии.
Вот потому-то пока новых антиутопий и нет — потому что пока нет новой утопии.
Но утопия вернётся. Просто потому, что человек не может перестать мыслить.
#утопия #антиутопия #Замятин #Оруэлл #Мы #Маркс
Необходимость «Новой Утопии».
Старик Гегель в «Философии права» строго-настрого запретил заглядывать истории под юбку и рассуждать о будущем.
Дескать, история — всегда осознание произошедшего, его и мыслите! Там возможна научность, а что вы найдёте в фантазиях?!
Да, но… Прошедшие мысли и фантазии — которые определяли дела минувших дней мы ведь можем осмыслить? Можем и должны. Это во-первых.
А во-вторых: «устроены так люди — желают знать, что будет». Человек, даже самый необразованный, подспудно есть очень большой фанат Идеи. Он очень верит в мысль (которая есть та же Идея, преломленная в субъективном мышлении), в её всесилие. Почему бы тогда Идее не заглянуть в будущее (которое, кстати, будет творчеством самой этой Идеи?)
В-третьих, при всей своей фантазийности, взгляд в будущее — всегда есть критика настоящего. И чтобы понимать эту критику, мы должны встать на точку зрения фантазии. Мы должны осмыслить Утопию.
Вообще говоря, для понимания утопии нам нужна хорошая книга. Я знаю лишь несколько работ, где серьёзно анализируется феномен утопии. И все они (при своих достоинствах) неудовлетворительны сейчас.
1. Свентоховский. История утопий.
Работа хорошая, обстоятельная, несмотря на сравнительно небольшой объём.
Но понятия утопии она не даёт. Автор был слишком проникнут модным тогда позитивизмом, чтобы дать философское понятие. Но изложение утопических систем от Платона до Вейтлинга и Беллами весьма информативное, очень хорошо для введения в вопрос.
И главный недостаток: книга вышла в 1910 году и, естественно, главное событие XX века — мировой коммунистический эксперимент, попытка реализовать утопию — оказалась за пределами этой книги. По сути, для нового исследования материал Свентоховского может составить только первую, максимум вторую главу. И то лишь в качестве исторической иллюстрации.
2. Карл Манхейм (в русской транскрипции он же Маннгейм, а на самом деле вообще Манхайм). Идеология и утопия.
Наверное, одна из лучших работ по утопии, максимально близко подходящая к её понятию. Но квазимарксистский социологизм помешал, в итоге Манхайм редуцирует утопию к социальной критике, к негативному, к анти-наличному-бытию. Это правда, но не вся — и потому не правда. Отрицательный момент, разумеется, есть в утопии, но к нему дело не сводится.
3. Ежи Шацкий. Утопия. Традиция.
Шацкий — известный социолог, близкий в своё время к марксистам (не случайно, конечно, что именно марксисты внесли наибольший вклад в теорию утопии). Ещё в Польше примкнул к Варшавской школе «истории идей», которая основывалась на том же Манхайме, и всё интеллектуальное развитие человечества сводила к утопии. Мудрецам-социологам не пришло на ум: если все интеллектуальные теории = утопия, то ничто не утопия. Слишком широкая трактовка утопии привела к аннигиляции самого предмета исследования. А всё почему? У Шацкого нет понятия утопии.
В итоге перед нами эклектика: и Поппера одобрительно упомянёт, и на Маркса сошлётся, и Канта процитирует.
Пытаясь выполнить работу по систематизации биографических фактов утопии, он погружается в конструирование классификаций, весьма и весьма произвольных. Как будто классификации могут дать смысл! Но такова уж метода Шацкого: позитивизм-социологизм, усвоенный с молодости, не вытравишь.
В целом заметен страх автора перед коммунистическим экспериментом, завлекшим в свою орбиту и его родину.
В итоге «Утопия» Шацкого — такой компромисс: пытаясь спасти свою личную веру в «социализм с человеческим лицом», он осуждает утопию, как опаснейшую идею. «Веру в абсолют я считаю просто опасной», — так, может, и не стоило браться за работу об этой опасной штуке? Страх — не лучший соавтор. Кроме того, Абсолют — это Абсолютная идея, а она — да, очень опасная сущность, ибо правит миром.
4. Лучшее, что написано по вопросу утопии — это, конечно, работы Эрнста Блоха: «Дух утопии» и «Тюбингенское введение в философию». Тут проблема наконец-то поднята на философскую высоту. Но, во-первых, Блоха не стало в 1977 году, падения коммунистического эксперимента он не застал, а это историческое отступление тоже должно быть осмыслено.
Старик Гегель в «Философии права» строго-настрого запретил заглядывать истории под юбку и рассуждать о будущем.
Дескать, история — всегда осознание произошедшего, его и мыслите! Там возможна научность, а что вы найдёте в фантазиях?!
Да, но… Прошедшие мысли и фантазии — которые определяли дела минувших дней мы ведь можем осмыслить? Можем и должны. Это во-первых.
А во-вторых: «устроены так люди — желают знать, что будет». Человек, даже самый необразованный, подспудно есть очень большой фанат Идеи. Он очень верит в мысль (которая есть та же Идея, преломленная в субъективном мышлении), в её всесилие. Почему бы тогда Идее не заглянуть в будущее (которое, кстати, будет творчеством самой этой Идеи?)
В-третьих, при всей своей фантазийности, взгляд в будущее — всегда есть критика настоящего. И чтобы понимать эту критику, мы должны встать на точку зрения фантазии. Мы должны осмыслить Утопию.
Вообще говоря, для понимания утопии нам нужна хорошая книга. Я знаю лишь несколько работ, где серьёзно анализируется феномен утопии. И все они (при своих достоинствах) неудовлетворительны сейчас.
1. Свентоховский. История утопий.
Работа хорошая, обстоятельная, несмотря на сравнительно небольшой объём.
Но понятия утопии она не даёт. Автор был слишком проникнут модным тогда позитивизмом, чтобы дать философское понятие. Но изложение утопических систем от Платона до Вейтлинга и Беллами весьма информативное, очень хорошо для введения в вопрос.
И главный недостаток: книга вышла в 1910 году и, естественно, главное событие XX века — мировой коммунистический эксперимент, попытка реализовать утопию — оказалась за пределами этой книги. По сути, для нового исследования материал Свентоховского может составить только первую, максимум вторую главу. И то лишь в качестве исторической иллюстрации.
2. Карл Манхейм (в русской транскрипции он же Маннгейм, а на самом деле вообще Манхайм). Идеология и утопия.
Наверное, одна из лучших работ по утопии, максимально близко подходящая к её понятию. Но квазимарксистский социологизм помешал, в итоге Манхайм редуцирует утопию к социальной критике, к негативному, к анти-наличному-бытию. Это правда, но не вся — и потому не правда. Отрицательный момент, разумеется, есть в утопии, но к нему дело не сводится.
3. Ежи Шацкий. Утопия. Традиция.
Шацкий — известный социолог, близкий в своё время к марксистам (не случайно, конечно, что именно марксисты внесли наибольший вклад в теорию утопии). Ещё в Польше примкнул к Варшавской школе «истории идей», которая основывалась на том же Манхайме, и всё интеллектуальное развитие человечества сводила к утопии. Мудрецам-социологам не пришло на ум: если все интеллектуальные теории = утопия, то ничто не утопия. Слишком широкая трактовка утопии привела к аннигиляции самого предмета исследования. А всё почему? У Шацкого нет понятия утопии.
В итоге перед нами эклектика: и Поппера одобрительно упомянёт, и на Маркса сошлётся, и Канта процитирует.
Пытаясь выполнить работу по систематизации биографических фактов утопии, он погружается в конструирование классификаций, весьма и весьма произвольных. Как будто классификации могут дать смысл! Но такова уж метода Шацкого: позитивизм-социологизм, усвоенный с молодости, не вытравишь.
В целом заметен страх автора перед коммунистическим экспериментом, завлекшим в свою орбиту и его родину.
В итоге «Утопия» Шацкого — такой компромисс: пытаясь спасти свою личную веру в «социализм с человеческим лицом», он осуждает утопию, как опаснейшую идею. «Веру в абсолют я считаю просто опасной», — так, может, и не стоило браться за работу об этой опасной штуке? Страх — не лучший соавтор. Кроме того, Абсолют — это Абсолютная идея, а она — да, очень опасная сущность, ибо правит миром.
4. Лучшее, что написано по вопросу утопии — это, конечно, работы Эрнста Блоха: «Дух утопии» и «Тюбингенское введение в философию». Тут проблема наконец-то поднята на философскую высоту. Но, во-первых, Блоха не стало в 1977 году, падения коммунистического эксперимента он не застал, а это историческое отступление тоже должно быть осмыслено.
Во-вторых, Блох всё же именно в марксизме видел все возможности решения проблемы утопии. Сейчас этот тезис, самоочевидный тогда, сейчас вовсе не очевиден и, как минимум, требует серьёзного обсуждения.
В итоге у нас нет книги об утопии, стоящей на высоте задачи: необходимости осознать феномен и обозначить возможные контуры Новой Утопии.
(Да, если, на Ваш взгляд, есть ещё достойные книги по теме — пишите в комментариях).
#утопия #Гегель #Свентоховский #Шацкий #Маннгейм #Блох
В итоге у нас нет книги об утопии, стоящей на высоте задачи: необходимости осознать феномен и обозначить возможные контуры Новой Утопии.
(Да, если, на Ваш взгляд, есть ещё достойные книги по теме — пишите в комментариях).
#утопия #Гегель #Свентоховский #Шацкий #Маннгейм #Блох