Когда мы вышли из супермаркета, нагруженные тяжелыми пакетами, полными бутылок вина, казалось, что наша дружба длилась вечность. Вечер, обещавший стать обыденным, превратился в длинную ночь простодушного веселья. Это был Тбилиси - не город моего детства, не город юности, а новый, взрослый Тбилиси, окутанный ароматами вина и очарованием кавказских красавиц.
Город встречал нас как старых друзей, а ночь развернулась в праздник свободы и смелости. Мы не просто отдыхали - мы наслаждались каждой минутой, как если бы срывали последние лепестки старых предрассудков, которые могли помешать нашей дружбе. Я чувствовал себя раскрепощённым, словно весь мир сжался до одного мгновения, полного безмятежности и радости, и это ощущение только усиливалось с каждой новой каплей «Киндзмараули». С каждым глотком скромность, казалось, испарялась, и я оказался свободен от любых сдерживающих оков.
Под песни Дато Кенчиашвили мы танцевали с такой энергией, что она, казалось, могла зажечь огни на улицах города. Свежий ветер, спускающийся с величественных Кавказских гор, проникал в нас, даруя чувство абсолютной свободы. Не знаю, гордился ли мой друг мной в эти моменты или, быть может, немного стыдился, но когда я вернулся за стол после очередного танца, он обнял меня с добродушной улыбкой, и я почувствовал, что мы понимаем друг друга без слов.
Когда утро тихо подкралось к нам, смешивая опьянение и усталость, я пошёл домой, балансируя между сном и реальностью. Лёжа на кровати, наконец ощутил - не только тяжесть своего тела, но и всей жизни, будто прожитый день стал символом той живой свободы, которая, возможно, бывает лишь раз в жизни.
Город встречал нас как старых друзей, а ночь развернулась в праздник свободы и смелости. Мы не просто отдыхали - мы наслаждались каждой минутой, как если бы срывали последние лепестки старых предрассудков, которые могли помешать нашей дружбе. Я чувствовал себя раскрепощённым, словно весь мир сжался до одного мгновения, полного безмятежности и радости, и это ощущение только усиливалось с каждой новой каплей «Киндзмараули». С каждым глотком скромность, казалось, испарялась, и я оказался свободен от любых сдерживающих оков.
Под песни Дато Кенчиашвили мы танцевали с такой энергией, что она, казалось, могла зажечь огни на улицах города. Свежий ветер, спускающийся с величественных Кавказских гор, проникал в нас, даруя чувство абсолютной свободы. Не знаю, гордился ли мой друг мной в эти моменты или, быть может, немного стыдился, но когда я вернулся за стол после очередного танца, он обнял меня с добродушной улыбкой, и я почувствовал, что мы понимаем друг друга без слов.
Когда утро тихо подкралось к нам, смешивая опьянение и усталость, я пошёл домой, балансируя между сном и реальностью. Лёжа на кровати, наконец ощутил - не только тяжесть своего тела, но и всей жизни, будто прожитый день стал символом той живой свободы, которая, возможно, бывает лишь раз в жизни.
Представьте, что в Актобе деревья начали бы раздавать Wi-Fi. Мы бы превратили город в лес, ведь с таким необычным «интернет-сигналом» никто бы не устоял перед посадкой деревьев! Во дворах, парках и скверах мгновенно зазеленело бы так, что воздух стал бы чистым и свежим. И что бы ни делали местные власти, ни один топор не смог бы коснуться этих Wi-Fi-деревьев - их бы оберегали и защищали. А значит, городской бюджет не уходил бы на «гипотетическую» посадку зелёных насаждений, он оставался бы в городе для других нужд. Так, простые деревья с сигналом Wi-Fi могли бы спасти Актобе, вдохнув в него жизнь и свежий воздух.
Почему люди такие непрошибаемые? Ну правда, сколько уже можно? Лет пять как хлопки финансовых пирамид слышны на каждом углу. И ведь по всем соцсетям, на телевидении и радио трубят: «Люди, не ведитесь, это же обман!» Мошенники там как под копирку - зубастые улыбки, сладкие речи, а люди как вцепились в них, так и не отлипают.
Вроде, уже и всем известен результат: вложишь - потеряешь, но нет! Готовы верить каким-то странным дядям в костюмах, обещающим горы золота, вместо того чтобы послушать родных, которые пытаются вытащить их из этого болота. Такое чувство, что у некоторых доверие к мошенникам - это уже как признак независимости. Хоть горохом об стенку бейся - бесполезно!
Вроде, уже и всем известен результат: вложишь - потеряешь, но нет! Готовы верить каким-то странным дядям в костюмах, обещающим горы золота, вместо того чтобы послушать родных, которые пытаются вытащить их из этого болота. Такое чувство, что у некоторых доверие к мошенникам - это уже как признак независимости. Хоть горохом об стенку бейся - бесполезно!
Паломники и туристы разделяют одну черту: возвращаясь домой, они погружаются в свои воспоминания, будто бережно раскладывая их по полочкам в душе. Насытившись впечатлениями, придают им место и смысл в своей жизни, но не успеют оглянуться, как вновь взглянут на карту недавно покинутой места. Вдруг осознают, что что-то осталось незамеченным, что-то – непонятым. Ведь даже в уже знакомых местах можно снова и снова открывать для себя что-то новое. А уж что говорить о тех краях, куда еще не ступала нога, о великих именах и событиях, что сбереглись в памяти народа и зовут к верности.
Возникает странное смятение и тихая тревога - привычные слова молитвы, казалось бы, такие простые, становятся теперь едва уловимыми, слишком отстраненными. Они перестают быть полными, пока не ощутишь, каким воздухом напоены, среди каких древних камней выросли и каким небом были освящены. Прежде ты не знал, не видел - и ничего, твердость была непоколебимой, умозаключения чистыми. Но однажды касаешься этой «плоти» молитвы, видишь её корни, чувствуешь силу, исходящую от ее истоков, и понимаешь паломников, стремящихся в такие необычные места. Оказаться среди мест, овеянных духовной историей, ощутить их дыхание, прикоснуться к самой основе веры - так приходят к полноте понимания, к глубокому, искреннему стремлению хотя бы раз пройтись по святым местам, где всё имеет смысл и звучание.
Возникает странное смятение и тихая тревога - привычные слова молитвы, казалось бы, такие простые, становятся теперь едва уловимыми, слишком отстраненными. Они перестают быть полными, пока не ощутишь, каким воздухом напоены, среди каких древних камней выросли и каким небом были освящены. Прежде ты не знал, не видел - и ничего, твердость была непоколебимой, умозаключения чистыми. Но однажды касаешься этой «плоти» молитвы, видишь её корни, чувствуешь силу, исходящую от ее истоков, и понимаешь паломников, стремящихся в такие необычные места. Оказаться среди мест, овеянных духовной историей, ощутить их дыхание, прикоснуться к самой основе веры - так приходят к полноте понимания, к глубокому, искреннему стремлению хотя бы раз пройтись по святым местам, где всё имеет смысл и звучание.
«Мерзейшая привычка карликовых умов - приписывать свое духовное убожество другим».
- Оноре де Бальзак
Как-то я услышал пламенную речь одного «эксперта» о том, что Казахская национальная консерватория носит имя Курмангазы. Возмущённый «знаток» с важностью рассуждал о том, как несправедливо называть консерваторию именем великого кюйши, ведь, мол, Курмангазы никогда её не оканчивал. Казалось, что его возмущение не знало границ, словно само существование искусства и культуры для него застыли на чётких правилах и шаблонах.
Подобные «эксперты», к сожалению, в последнее время заполонили пространство, не понимая, что национальные деятели культуры - это символы, которыми жива наша культура. Имя Курмангазы - это дань уважения традициям, корням и памяти народа, его духу, а не просто галочка в дипломе или зачёт в ведомости. Грустно видеть, как люди, забывшие или не знавшие сути, дерзают оценивать её по формальным критериям, отказывая легендарным личностям вправе стать частью будущего культурного наследия страны.
И это действительно тревожно. Сегодня часто можно встретить чиновников, занимающих руководящие посты в сфере культуры (да и вообще во многих направлениях), но не имеющих ни должного уровня понимания, ни уважения к нашей истории и культурным символам. Эти люди не прочитали ни одной книги о наших великих деятелях, не осознают значения их вклада, и их знания ограничены исключительно формальными обязанностями и бюрократическими шаблонами.
Такие руководители могут легко пойти на поводу у «экспертов», выступающих против символических значений и традиций, заменяя их бездушными критериями. Они не понимают, что культура - это не просто функция для отчётов, а живая ткань общества, его память и душа, которые поддерживаются символами, как Курмангазы, Абая и других великих личностей. Отрицание их значимости - это удар по национальной идентичности и исторической памяти народа, и это особенно трагично, когда такие решения принимает тот, кто мало разбирается в том, чем должен руководить.
- Оноре де Бальзак
Как-то я услышал пламенную речь одного «эксперта» о том, что Казахская национальная консерватория носит имя Курмангазы. Возмущённый «знаток» с важностью рассуждал о том, как несправедливо называть консерваторию именем великого кюйши, ведь, мол, Курмангазы никогда её не оканчивал. Казалось, что его возмущение не знало границ, словно само существование искусства и культуры для него застыли на чётких правилах и шаблонах.
Подобные «эксперты», к сожалению, в последнее время заполонили пространство, не понимая, что национальные деятели культуры - это символы, которыми жива наша культура. Имя Курмангазы - это дань уважения традициям, корням и памяти народа, его духу, а не просто галочка в дипломе или зачёт в ведомости. Грустно видеть, как люди, забывшие или не знавшие сути, дерзают оценивать её по формальным критериям, отказывая легендарным личностям вправе стать частью будущего культурного наследия страны.
И это действительно тревожно. Сегодня часто можно встретить чиновников, занимающих руководящие посты в сфере культуры (да и вообще во многих направлениях), но не имеющих ни должного уровня понимания, ни уважения к нашей истории и культурным символам. Эти люди не прочитали ни одной книги о наших великих деятелях, не осознают значения их вклада, и их знания ограничены исключительно формальными обязанностями и бюрократическими шаблонами.
Такие руководители могут легко пойти на поводу у «экспертов», выступающих против символических значений и традиций, заменяя их бездушными критериями. Они не понимают, что культура - это не просто функция для отчётов, а живая ткань общества, его память и душа, которые поддерживаются символами, как Курмангазы, Абая и других великих личностей. Отрицание их значимости - это удар по национальной идентичности и исторической памяти народа, и это особенно трагично, когда такие решения принимает тот, кто мало разбирается в том, чем должен руководить.
У госслужащих отжали премии - мол, экономим, ребята, потерпите! Сегодня ещё заявляют: а давайте работающим пенсионерам и вовсе пенсии не платить, нечего разрываться между работой и заслуженным отдыхом. Интересно, а что завтра? Может, у чиновников останется только стул и ручка - без кабинета, компьютера и, не дай бог, еще и без отопления зимой? Или, того гляди, предложат всем взяться за лопаты и выходить снег чистить - бесплатные тренировки, они же и к здоровью полезны!
Жоктау - древнейший жанр поэзии кочевых племён, что, пройдя сквозь века, стал неотъемлемой частью бытия казахского народа. В этом обрядовом плаче, сложенном в 7 - 8-сложном стихе, выражена скорбь о почившем, а также память о его деяниях, словно запечатлённых в поэтической бронзе степного фольклора.
Особая роль в обряде оплакивания принадлежала казахским женщинам. Именно они становились голосом всего рода в моменты прощания. Их причитания, пронизанные невыразимой болью и душевной мукой, словно исходили из самых глубин души. Эти скорбные плачи облекали горечь утраты в древнюю магию слов, открывая для женщин священное право не скрывать эмоций и выразить перед всем родом свои страдания. Горькие слёзы, текущие по их лицам, и их пронзительные, горестные голоса, вскрывали сердце, обнажая всю трагичность потери.
Голос казахской женщины в обряде жоктау был почти священным, наполняя степь мощной и древней силой, ставящей под сомнение порядок и законы. В то время как героическая смерть считалась высшей доблестью, женщины не могли подавить материнскую и человеческую боль. Каждый их крик звучал вопреки ожиданиям общества, утверждающего подвиг, и, как клеймо, оставлял память о трагедии, горькой и неизбежной, над всеми почестями и славой.
Автор: Мади Раимов
Особая роль в обряде оплакивания принадлежала казахским женщинам. Именно они становились голосом всего рода в моменты прощания. Их причитания, пронизанные невыразимой болью и душевной мукой, словно исходили из самых глубин души. Эти скорбные плачи облекали горечь утраты в древнюю магию слов, открывая для женщин священное право не скрывать эмоций и выразить перед всем родом свои страдания. Горькие слёзы, текущие по их лицам, и их пронзительные, горестные голоса, вскрывали сердце, обнажая всю трагичность потери.
Голос казахской женщины в обряде жоктау был почти священным, наполняя степь мощной и древней силой, ставящей под сомнение порядок и законы. В то время как героическая смерть считалась высшей доблестью, женщины не могли подавить материнскую и человеческую боль. Каждый их крик звучал вопреки ожиданиям общества, утверждающего подвиг, и, как клеймо, оставлял память о трагедии, горькой и неизбежной, над всеми почестями и славой.
Автор: Мади Раимов
Послышался ритмичный перестук стальных колес. Поезд тронулся. Я смотрел в окно. Лязгали колеса, поезд покачивался, время от времени из самой глубины вагона доносился призрачный голос проводника, требующего у пассажиров билеты. Внезапно, точно пробудившись после долгого сна, ночь оставила город, открыв яркие оживленные прогалины света вдоль своего маршрута. В вагоне тоже зажглись фонари. Люблю поезда, есть в них своё, неповторимое. Успокаивающий стук колес, проплывающие мимо просторы и ожидание перемен...
Под гнетом тирании Хорезмшаховской империи, где правители ставили жесткие требования перед подданными и безжалостно подавляли недовольство, в сердцах людей вспыхнуло разочарование. Доверие к Хорезмшаху таяло, словно снег под палящим солнцем пустыни. Люди, уставшие от грубых законов и насилия, обратили свои взоры к миру духовному, и их души жаждали утешения. Наступил час суфиев.
Суфии, веками хранившие традиции личного благочестия, оказались олицетворением другого, высшего пути. Их духовное наследие резко выделялось на фоне ригидных социальных норм и шариатского догматизма, который стремились насадить более радикально настроенные сунниты. Но нигде суфизм не находил такого отклика, как среди недавно обращенных в ислам тюркских племен. Ведь учения суфиев не только ближе подходили к духу кочевой жизни, подчёркивая ценность личной духовной свободы, но и перекликались с древними практиками шаманизма и культа Тенгри.
За столетие до нашествия полчищ Чингис-хана, северные просторы Центральной Азии стали ареной для деятельности выдающихся суфийских мыслителей. Их учения проникали в умы и сердца людей, формируя исламскую практику, которая в том или ином виде жива до сих пор. Одним из первых великих мистиков, чьи слова стали вдохновением для поколений, был Ахмед Яссауи из Сайрама. Его духовные стихи, полные любви и покоя, словно поток живой воды, утоляли жажду усталых душ, давая народу новый смысл и цель в жизни.
Автор: Мади Раимов
Суфии, веками хранившие традиции личного благочестия, оказались олицетворением другого, высшего пути. Их духовное наследие резко выделялось на фоне ригидных социальных норм и шариатского догматизма, который стремились насадить более радикально настроенные сунниты. Но нигде суфизм не находил такого отклика, как среди недавно обращенных в ислам тюркских племен. Ведь учения суфиев не только ближе подходили к духу кочевой жизни, подчёркивая ценность личной духовной свободы, но и перекликались с древними практиками шаманизма и культа Тенгри.
За столетие до нашествия полчищ Чингис-хана, северные просторы Центральной Азии стали ареной для деятельности выдающихся суфийских мыслителей. Их учения проникали в умы и сердца людей, формируя исламскую практику, которая в том или ином виде жива до сих пор. Одним из первых великих мистиков, чьи слова стали вдохновением для поколений, был Ахмед Яссауи из Сайрама. Его духовные стихи, полные любви и покоя, словно поток живой воды, утоляли жажду усталых душ, давая народу новый смысл и цель в жизни.
Автор: Мади Раимов
Я посмотрел на мавзолей Ходжа Ахмеда Яссауи, и в моем воображении возникла картина, которая могла происходить на этом месте двести лет назад. Из-за угла древнего мавзолея, под его тяжёлыми каменными сводами, будто из-под земли, показалась шумная, разноцветная толпа дервишей. Вырвавшись из тени веков, они надвигались волной, шумной и беспокойной, словно вихрь пустынной бури. Их ветхие одежды, изорванные до лоскутков, свисали с худых тел, обнажая на груди обереги и железные цепи. На головах - высокие конусообразные шапки, закрученные тканью в причудливые узоры, а по поясам болтались медные чаши, железные крюки и колокольчики, что звенели и грохотали на каждом шагу.
-Йе-хув! Йе-хак! - неслось со всех сторон. - Уа-'Алийюн уалийю л-Лах! Йе-хув! Йе-хак!
Дервиши не стояли на месте. Они кружились, будто в неистовстве, тряслись и топали, как дикие звери, утробно рыча и плача. Их руки срывно взмывали к небу, ноги сбивались в пляске, головы падали назад, открывая лица, искаженные смесью боли и восторга. Их крики, стоны и вой перекатывались в неистовом хоре, где слышались и гнев, и мольба, и жуткая, бесформенная, нечеловеческая боль.
Железо, висящее на поясах, гремело, будто камни под обвалом, разражаясь какофонией, от которой сотрясалась земля. В диком танце дервиши кидались на колени, царапали землю ногтями, скребли руками свои и без того измученные лица. Один за другим они падали на землю, катались в пыли, поднимались вновь, вставали друг на друга и тут же опадали, словно волны, вздымаясь и обрушиваясь, вытаскивая из себя все силы, как будто стремились очистить души.
-Да! О Боже! О, милостивый Боже! - выкрикивали они, их голоса разрывались на звуке.
Безумные глаза, горящие нечеловеческим светом, устремлялись ввысь. Руки, окровавленные от самобичевания, раскидывались в стороны. Дервиши вырывали клочки собственных спутанных волос, рвали одежду на себе, исцарапанные тела кровоточили, но они продолжали. Каждый удар, каждый прыжок превращался в еще один шаг к очищению. Это было не просто представление - это было сражение, в котором они изгоняли дивов и злых духов из глубин собственной души, словно бы требуя у небес милости и очищения.
И зрелище это - дикое, грубое, и в то же время в своем фанатизме - страшное и величественное, поглощало, заставляя прохожих отшатнуться. Это была древняя мистерия, предвечная борьба света и тьмы, отголосок самых темных и глубоких корней человеческой души.
Автор: Мади Раимов
-Йе-хув! Йе-хак! - неслось со всех сторон. - Уа-'Алийюн уалийю л-Лах! Йе-хув! Йе-хак!
Дервиши не стояли на месте. Они кружились, будто в неистовстве, тряслись и топали, как дикие звери, утробно рыча и плача. Их руки срывно взмывали к небу, ноги сбивались в пляске, головы падали назад, открывая лица, искаженные смесью боли и восторга. Их крики, стоны и вой перекатывались в неистовом хоре, где слышались и гнев, и мольба, и жуткая, бесформенная, нечеловеческая боль.
Железо, висящее на поясах, гремело, будто камни под обвалом, разражаясь какофонией, от которой сотрясалась земля. В диком танце дервиши кидались на колени, царапали землю ногтями, скребли руками свои и без того измученные лица. Один за другим они падали на землю, катались в пыли, поднимались вновь, вставали друг на друга и тут же опадали, словно волны, вздымаясь и обрушиваясь, вытаскивая из себя все силы, как будто стремились очистить души.
-Да! О Боже! О, милостивый Боже! - выкрикивали они, их голоса разрывались на звуке.
Безумные глаза, горящие нечеловеческим светом, устремлялись ввысь. Руки, окровавленные от самобичевания, раскидывались в стороны. Дервиши вырывали клочки собственных спутанных волос, рвали одежду на себе, исцарапанные тела кровоточили, но они продолжали. Каждый удар, каждый прыжок превращался в еще один шаг к очищению. Это было не просто представление - это было сражение, в котором они изгоняли дивов и злых духов из глубин собственной души, словно бы требуя у небес милости и очищения.
И зрелище это - дикое, грубое, и в то же время в своем фанатизме - страшное и величественное, поглощало, заставляя прохожих отшатнуться. Это была древняя мистерия, предвечная борьба света и тьмы, отголосок самых темных и глубоких корней человеческой души.
Автор: Мади Раимов
Скрип, словно от боли и старины, пронзает тишину, когда медленно, натужно распахиваются массивные створки ворот гробницы. Ветер будто затаил дыхание, и нет ни души. Но из мрачной глубины усыпальницы, как из иного мира, льется надрывный, леденящий кровь гортанный голос. Голос, в котором слышится вся тяжесть веков и беспокойство за души живущих. Он читает суры из Корана - это имам возносит слова, дрожащие, рыдающие, полные скрытого страха и благоговения.
Кажется, что не человек вещает в этом таинственном полумраке, а сам святой Арыстан-Баб сошел с небес, чтобы вновь напомнить правоверным о своей жизни, о молитвах, о бессонных ночах, которые он провел в думе о счастье людском. Его слова стелятся, как облака, обволакивают пространство, проникая в самую глубину души.
И вот, внезапно, голос смолкает. Как будто неведомая рука резко оборвала нить, что натягивала его, словно тонкую струну, до последнего возможного звука. Тишина настигает, холодная и гулкая. Долгая пауза. Лишь отголоски, как отблеск былого величия, уносятся в бескрайнюю степь, где эхом теряются слова священной книги, исчезая в темной бесконечности.
Автор: Мади Раимов
Кажется, что не человек вещает в этом таинственном полумраке, а сам святой Арыстан-Баб сошел с небес, чтобы вновь напомнить правоверным о своей жизни, о молитвах, о бессонных ночах, которые он провел в думе о счастье людском. Его слова стелятся, как облака, обволакивают пространство, проникая в самую глубину души.
И вот, внезапно, голос смолкает. Как будто неведомая рука резко оборвала нить, что натягивала его, словно тонкую струну, до последнего возможного звука. Тишина настигает, холодная и гулкая. Долгая пауза. Лишь отголоски, как отблеск былого величия, уносятся в бескрайнюю степь, где эхом теряются слова священной книги, исчезая в темной бесконечности.
Автор: Мади Раимов
Орден Яссауия, основанный в тюркских землях Ахмедом Яссауи, стал первым суннитским орденом в тюркском мире после принятия ислама. Его истоки тесно связаны с городом Туркестан, а сам Яссауи занимал почётный пост шейха в Бухаре, что усилило его влияние в Центральной Азии. Яссауи был не просто духовным наставником – он стал символом глубокой духовности, вдохновляющим поколения тюрков на верность исламу и традициям.
Со временем созданный им орден распространился на территории Анатолии, где он трансформировался в два течения – Накши и Бекташи. Эти два ответвления ордена соперничали с новыми духовными течениями, в том числе с орденом Мевлеви, созданным легендарным Джеляледдином Руми в Конье. Руми привлёк к своему ордену значительную часть тюрок-иранского происхождения, а его величественное произведение "Маснави" на персидском языке стало одним из духовных ориентиров эпохи.
Но именно орден Бекташи вышел победителем в этом ожесточённом состязании за умы и сердца анатолийских тюрок. С XIII века он стал быстро расти, поглощая новые территории и обретая всё большее влияние. Постепенно Бекташи стали неотъемлемой частью духовной жизни Анатолии, а сторонники анатолийского клана взяли верх в ордене, привнося в него местные традиции и обычаи. Так Яссауийский орден, пройдя через сложные испытания и трансформации, оставил глубокий след в истории исламского мира.
Автор: Мади Раимов
Со временем созданный им орден распространился на территории Анатолии, где он трансформировался в два течения – Накши и Бекташи. Эти два ответвления ордена соперничали с новыми духовными течениями, в том числе с орденом Мевлеви, созданным легендарным Джеляледдином Руми в Конье. Руми привлёк к своему ордену значительную часть тюрок-иранского происхождения, а его величественное произведение "Маснави" на персидском языке стало одним из духовных ориентиров эпохи.
Но именно орден Бекташи вышел победителем в этом ожесточённом состязании за умы и сердца анатолийских тюрок. С XIII века он стал быстро расти, поглощая новые территории и обретая всё большее влияние. Постепенно Бекташи стали неотъемлемой частью духовной жизни Анатолии, а сторонники анатолийского клана взяли верх в ордене, привнося в него местные традиции и обычаи. Так Яссауийский орден, пройдя через сложные испытания и трансформации, оставил глубокий след в истории исламского мира.
Автор: Мади Раимов