***
Что скажешь другу, запертому в клетке
Войны?
как по утрам ты учишь птиц
Их пению?
У мальчика купила
Свистульку в форме птицы, и она
Задумчивые испускает трели.
Не может так ни стриж, ни воробей
Что под карнизом гнезда основали.
Скворец бы смог - но улетел, ругаясь
На перенаселенность потолка.
- Он ксенофоб, такой же, как и я
И средь нормальных птиц ему не место, -
Ты скажешь с грустью.
Но поверь, скворца
Я этим мирным трелям научила б!
Тебя же и учить не надо - строф
Твоих мелодия всплывает то и дело
Когда я утром с птицами свищу
В свистульку, как в рожок сигнальный.
И воинство пернатое моё
Замрет и слушает - я будто ангелам заданье
Даю, чтоб сберегли того певца
Что заперт в клетке, волею и долгом.
Что скажешь другу, запертому в клетке
Войны?
как по утрам ты учишь птиц
Их пению?
У мальчика купила
Свистульку в форме птицы, и она
Задумчивые испускает трели.
Не может так ни стриж, ни воробей
Что под карнизом гнезда основали.
Скворец бы смог - но улетел, ругаясь
На перенаселенность потолка.
- Он ксенофоб, такой же, как и я
И средь нормальных птиц ему не место, -
Ты скажешь с грустью.
Но поверь, скворца
Я этим мирным трелям научила б!
Тебя же и учить не надо - строф
Твоих мелодия всплывает то и дело
Когда я утром с птицами свищу
В свистульку, как в рожок сигнальный.
И воинство пернатое моё
Замрет и слушает - я будто ангелам заданье
Даю, чтоб сберегли того певца
Что заперт в клетке, волею и долгом.
Дождь над Балаклавой
...В тот день была идея заброситься на дикий пляж, с ночевкой. Но что-то помешало - расслабленность, мелкие нестыковки. Вечером отрубился интернет, ночью - связь, и только следующим утром всплыло сообщение, что человек, кто подал мне идею поселиться на время в Балаклаве, умер.
- У тебя ужасный кашель! Тебе надо в Крым. - Будто услышала его голос. - Нет, Феодосия не подойдёт, там сухо. ЮБК или Севастополь - Фиолент, Балаклава, что-то такое...
Человек был старше меня на два десятка лет: букет болезней, обмороженные в горах и ампутированные пальцы, из-за которых ноги этого двухметрового великана напоминали ступни китайской принцессы. И постоянно кровили, уже из-за диабета. Он вечно их бинтовал.
В середине июля, в последнюю нашу встречу, он заехал ко мне в донецкую квартиру. На столе стояла вазочка с белым шоколадом. Я отвернулась, чтобы приготовить чай. Хватило минут трех, даже не пяти - вазочка была пуста.
- Андре! - возмутилась я. - Ты с ума сошёл? Мне не жалко сладкого, но у тебя же диабет!
У человека был виноватый и обаятельный вид нашкодившего породистого кота.
- Мой диабет никуда не денется - хоть с шоколадом, хоть без него. - Нашелся он.
...Получив известие о его смерти, я некоторое время пребывала во внутреннем молчании. Внутри была тишина, снаружи орали воробьи, устроившие гнездо под карнизом балкона. Затем написала военному другу.
"Уже знаю", - коротко ответил он. Потом позвонил. - "Я очень расстроен. К смертям военных коллег я привык. А эта смерть... Очень расстроен. А у тебя там что, птицы?..."
Птицы были в тот день везде. Когда катер шел вдоль скалистого берега на пляж, заметила в камнях крупного, уже подросшего птенца баклана. Вытянув длинную шею с торчащим кадыком, он повел клювастой головой, провожая лодку. По пляжу разгуливали подростки морских чаек - пестро-серые, еще тяжёлые на взлёте, они прыгали в волнах, выпрашивая еду.
Назавтра был третий день, пошла в храм. Церковь Двенадцати апостолов, в классическом стиле, была наполнена золотым вечерним светом. Свечница приняла заказ на сорокоуст по новопреставленному спокойно и деловито, будто весть об этой смерти уже дошла до нее ранее. Шла вечеря, молодой чернобородый священник в золотой ризе вскинул руки к небу. В тот вечер над Балаклавой пронесся долгожданный стремительный дождь, выпив собиравшиеся с утра тучи. Теперь небо в обрывках розоватых облаков словно улетало куда-то выше самого себя, в то самое Царствие Небесное, которого желают умершим. Словно Пророк, чей день был сегодня и кого призвали к Богу живым, прислав за ним огненную колесницу.
... Позже я узнала, что Андре умер очень быстро; ему стало плохо, жена посадила в машину и поехала в больницу, через двести метров он потерял сознание и более не очнулся.
...В тот день была идея заброситься на дикий пляж, с ночевкой. Но что-то помешало - расслабленность, мелкие нестыковки. Вечером отрубился интернет, ночью - связь, и только следующим утром всплыло сообщение, что человек, кто подал мне идею поселиться на время в Балаклаве, умер.
- У тебя ужасный кашель! Тебе надо в Крым. - Будто услышала его голос. - Нет, Феодосия не подойдёт, там сухо. ЮБК или Севастополь - Фиолент, Балаклава, что-то такое...
Человек был старше меня на два десятка лет: букет болезней, обмороженные в горах и ампутированные пальцы, из-за которых ноги этого двухметрового великана напоминали ступни китайской принцессы. И постоянно кровили, уже из-за диабета. Он вечно их бинтовал.
В середине июля, в последнюю нашу встречу, он заехал ко мне в донецкую квартиру. На столе стояла вазочка с белым шоколадом. Я отвернулась, чтобы приготовить чай. Хватило минут трех, даже не пяти - вазочка была пуста.
- Андре! - возмутилась я. - Ты с ума сошёл? Мне не жалко сладкого, но у тебя же диабет!
У человека был виноватый и обаятельный вид нашкодившего породистого кота.
- Мой диабет никуда не денется - хоть с шоколадом, хоть без него. - Нашелся он.
...Получив известие о его смерти, я некоторое время пребывала во внутреннем молчании. Внутри была тишина, снаружи орали воробьи, устроившие гнездо под карнизом балкона. Затем написала военному другу.
"Уже знаю", - коротко ответил он. Потом позвонил. - "Я очень расстроен. К смертям военных коллег я привык. А эта смерть... Очень расстроен. А у тебя там что, птицы?..."
Птицы были в тот день везде. Когда катер шел вдоль скалистого берега на пляж, заметила в камнях крупного, уже подросшего птенца баклана. Вытянув длинную шею с торчащим кадыком, он повел клювастой головой, провожая лодку. По пляжу разгуливали подростки морских чаек - пестро-серые, еще тяжёлые на взлёте, они прыгали в волнах, выпрашивая еду.
Назавтра был третий день, пошла в храм. Церковь Двенадцати апостолов, в классическом стиле, была наполнена золотым вечерним светом. Свечница приняла заказ на сорокоуст по новопреставленному спокойно и деловито, будто весть об этой смерти уже дошла до нее ранее. Шла вечеря, молодой чернобородый священник в золотой ризе вскинул руки к небу. В тот вечер над Балаклавой пронесся долгожданный стремительный дождь, выпив собиравшиеся с утра тучи. Теперь небо в обрывках розоватых облаков словно улетало куда-то выше самого себя, в то самое Царствие Небесное, которого желают умершим. Словно Пророк, чей день был сегодня и кого призвали к Богу живым, прислав за ним огненную колесницу.
... Позже я узнала, что Андре умер очень быстро; ему стало плохо, жена посадила в машину и поехала в больницу, через двести метров он потерял сознание и более не очнулся.
Мало что есть в мире более прекрасного, чем закат облачного дня на мысе Айя.
Если плыть на солнце - то его золотистые пряди ложатся на гладкие морские волны темной платины, словно ангел смотрится в зеркало. Если откинуться на спину и смотреть на берег - над прибрежными скалами встаёт библейский лес, каждое дерево в котором выделяется ниткой ствола на рыжеватом от старой хвои склоне, а на этих нитках висят изумрудные облачка крон. За деревьями не видишь леса - не про этот лес; каждое в нем отдельно, и все - согласны друг другу.
Еще выше поднимается ярусами гора с золотистыми каменными обнажениями, и уже где-то там, наверху, бьет родник.
... Она припарковала вещи у гладкого камня, разделась до купальника и надела ласты и "шлем ужаса" - маску для подводного плавания с трубками, напоминающими шлем скандинавского божества обмана и волшебства. С берега за нею следил легкий и равномерно, без излишеств, загорелый человек - кажется, его звали Андреем, он сдавал на этом диком пляже лодки отдыхающим, пару раз они перекинулись короткими репликами, один раз она брала у него каяк. Это был единственный знакомый здесь. Остальные дорогие ей люди остались на севере или на войне. Кроме брата - он работал в Севастополе, но, приехав сюда влюбленным в море, давно растерял вкус к нему в повседневных заботах.
Ей пришла в голову мысль, что если она в своём "шлеме ужаса" не рассчитает дыхание при нырке, или же просто неудачно грохнется о скалу, то единственным, кто - возможно - хватится ее в этой дикой бухте, будет незнакомец-каячник: кажется, Андрей.
Как ни странно, этот факт не смущал и не расстраивал; за время работы на войне она привыкла, что есть ситуации, когда ты можешь полагаться только на себя и на Бога, и ситуация с заплывом на заповедном мысе была лучшей из подобных.
Неуклюже зайдя в воду - берег был сложен крупной галькой и камнями - она оказалась в своей стихии. Морская вода обволокла тело, поддерживая и направляя. Она опустила голову в воду и задышала равномерно. От рук разлетались рыбки-бабочки - плоские в сечении и очертаниями похожие на капли. Меж камней сновали крупноголовые, вечно беременные бычки. В расщелине, будто Чужой, прятался крупный лиловатый краб, от которого по камню разбегался выводок крабиков-деток. Прибрежная полоса изнутри воды выглядела совершенно иначе, чем с поверхности - кончики камней, что высовывались из волн, на которых она любила забираться и тюлениться, под водой оказывались массивными скалами, меж ними зияли провалы в глубину на семь-десять метров, над которыми пловец пролетает, будто хищная птица, обозревающая окрестности.
Ей нравилось резким движением легких забрать воздуха и кинуться на глубину, распугивая рыб-бычков, касаясь их и чувствуя трепет. Только крабы вызывали оторопь своей иноприродностью; высшие членистоногие, они залегали в древних складках морского дна, поводя клешнями и угрожая пальцам.
Отплыв от бухты на полкилометра или около, она ощутила тревожную вибрацию. Подняла из воды голову в маске. Звук не пропадал. Сдвинула маску на затылок. Он усилился. Звук, как беспилотник. Небо было чистым. Чисто золотым.
Она залезла на камень. Вскоре мимо прошла моторная яхта. С нее помахали: - Привет русалкам!
Она приняла звук мотора яхты за звук боевого дрона.
Настроение плавать пропало, она двинула обратно в бухту. Каячник Андрей помахал, отмечая ее прибытие. Рядом с катера выгрузилась пожилая пара, у мужчины было подводное ружьё. Подумалось, что хорошо бы такое, только против дронов. Как бы ни было их вскоре больше, чем чаек в небе, бакланов на волне, и рыб-бабочек, а также бычков, дельфинов и крабов - в просторе вод.
Если плыть на солнце - то его золотистые пряди ложатся на гладкие морские волны темной платины, словно ангел смотрится в зеркало. Если откинуться на спину и смотреть на берег - над прибрежными скалами встаёт библейский лес, каждое дерево в котором выделяется ниткой ствола на рыжеватом от старой хвои склоне, а на этих нитках висят изумрудные облачка крон. За деревьями не видишь леса - не про этот лес; каждое в нем отдельно, и все - согласны друг другу.
Еще выше поднимается ярусами гора с золотистыми каменными обнажениями, и уже где-то там, наверху, бьет родник.
... Она припарковала вещи у гладкого камня, разделась до купальника и надела ласты и "шлем ужаса" - маску для подводного плавания с трубками, напоминающими шлем скандинавского божества обмана и волшебства. С берега за нею следил легкий и равномерно, без излишеств, загорелый человек - кажется, его звали Андреем, он сдавал на этом диком пляже лодки отдыхающим, пару раз они перекинулись короткими репликами, один раз она брала у него каяк. Это был единственный знакомый здесь. Остальные дорогие ей люди остались на севере или на войне. Кроме брата - он работал в Севастополе, но, приехав сюда влюбленным в море, давно растерял вкус к нему в повседневных заботах.
Ей пришла в голову мысль, что если она в своём "шлеме ужаса" не рассчитает дыхание при нырке, или же просто неудачно грохнется о скалу, то единственным, кто - возможно - хватится ее в этой дикой бухте, будет незнакомец-каячник: кажется, Андрей.
Как ни странно, этот факт не смущал и не расстраивал; за время работы на войне она привыкла, что есть ситуации, когда ты можешь полагаться только на себя и на Бога, и ситуация с заплывом на заповедном мысе была лучшей из подобных.
Неуклюже зайдя в воду - берег был сложен крупной галькой и камнями - она оказалась в своей стихии. Морская вода обволокла тело, поддерживая и направляя. Она опустила голову в воду и задышала равномерно. От рук разлетались рыбки-бабочки - плоские в сечении и очертаниями похожие на капли. Меж камней сновали крупноголовые, вечно беременные бычки. В расщелине, будто Чужой, прятался крупный лиловатый краб, от которого по камню разбегался выводок крабиков-деток. Прибрежная полоса изнутри воды выглядела совершенно иначе, чем с поверхности - кончики камней, что высовывались из волн, на которых она любила забираться и тюлениться, под водой оказывались массивными скалами, меж ними зияли провалы в глубину на семь-десять метров, над которыми пловец пролетает, будто хищная птица, обозревающая окрестности.
Ей нравилось резким движением легких забрать воздуха и кинуться на глубину, распугивая рыб-бычков, касаясь их и чувствуя трепет. Только крабы вызывали оторопь своей иноприродностью; высшие членистоногие, они залегали в древних складках морского дна, поводя клешнями и угрожая пальцам.
Отплыв от бухты на полкилометра или около, она ощутила тревожную вибрацию. Подняла из воды голову в маске. Звук не пропадал. Сдвинула маску на затылок. Он усилился. Звук, как беспилотник. Небо было чистым. Чисто золотым.
Она залезла на камень. Вскоре мимо прошла моторная яхта. С нее помахали: - Привет русалкам!
Она приняла звук мотора яхты за звук боевого дрона.
Настроение плавать пропало, она двинула обратно в бухту. Каячник Андрей помахал, отмечая ее прибытие. Рядом с катера выгрузилась пожилая пара, у мужчины было подводное ружьё. Подумалось, что хорошо бы такое, только против дронов. Как бы ни было их вскоре больше, чем чаек в небе, бакланов на волне, и рыб-бабочек, а также бычков, дельфинов и крабов - в просторе вод.
***
Мне не нравится то, что ты пишешь
Но мне нравится, как
Остывая, степь тягостно дышит
После странных атак
Где соседи вчерашние
Ненароком сойдут
С рельсов в поле, где вешние
Травы к шахте ведут.
Мне не нравятся раны
В твоём языке
Они страшные, рваные
Будто в этой руке
Что обнимет тревожно
И укажет мне путь.
Вздохом русского слова
Целовать не забудь.
Мне не нравится то, что ты пишешь
Но мне нравится, как
Остывая, степь тягостно дышит
После странных атак
Где соседи вчерашние
Ненароком сойдут
С рельсов в поле, где вешние
Травы к шахте ведут.
Мне не нравятся раны
В твоём языке
Они страшные, рваные
Будто в этой руке
Что обнимет тревожно
И укажет мне путь.
Вздохом русского слова
Целовать не забудь.
Бухта закрывается на закате, когда горы загораются вулканическим светом. Перед этим последние лодки совершают забег в гавань и затем над морем наступает тишина. Даже крики чаек стихают, лишь поскрипывают, остывая, сосны и снасти яхт, вставших на якоря в ночь, да в вышине на пределе взгляда нарезает круги стремительная скопа.
Коты крепости Чембалон
Они были везде.
В бухте, что в античные времена носила название Симбалон или Чембалон - бухта символов, они заглядывали в глаза рыбакам.
У ресторанчиков - караулили туристов.
Смирившись, люди даже поставили бронзового кота с рыбой в зубах близ воды, как признание духа места.
Но полную силу коты являли по дороге в крепость.
Целая стая проживала у источника, во главе прайда - одноглазый белесый самец, похожий на генуэзского пирата или торговца (смежные специальности).
Да и выше, на подступах к городу Святого Николая, коты выпрыгивали из колючих зарослей, сплетаясь хвостами и показывая уморительные трюки.
Каждый раз, поднимаясь к крепости с набережной или, напротив, спускаясь к ней с горной тропы, ведущей к пляжу, он обещал котам в следующий раз принести им рыбы или хотя бы колбасы. Но выполнил его лишь один раз - и то, по случаю, когда в рюкзаке завалялись бутерброды.
Крепость Чембало, или, как ему больше нравилось говорить - Чембалон, на античный манер, была построена в средние крымские века генуэзцами, подверглась атаке османов (они были стремительно выбиты), но в итоге пала, ослабленная усобицей с православным княжеством Феодоро - осколком Византии. Генуэзцы и феодориты так истрепали друг дружку походами золотых рыцарей и катафрактов по горным тропам, что оба государства были в итоге сокрушены османами и вассальными им крымскими татарами. Город Святого Николая, город Святого Георгия, крепость Каламита поначалу вместили чуждый говор и веру, а после и вовсе превратились в фигуры выветривания на приморских скалах, которые заселили коты.
Безусловно, это казалось странным - домашняя кошка, даже одичав, жмётся к человеческому жилью; оно - источник хотя бы крыс. Коты не живут среди леса, у источника, в заброшенных развалинах.
Эти - жили.
Даже не особо попрошайничая.
Они просто встречали каждого входящего в пределы крепости - и провожали его, будто напоминая о чем-то...
... Он приехал в Балаклаву - это уже османское название, в переводе - "рыбье гнездо" или "рыбный мешок" - казалось, достаточно очерствелым для того, чтобы реагировать только на красоту. Не на каких-то котов, которые бросались ему под ноги и в только что разбитых войной городах, а он спокойно проходил мимо - ведь на улицах еще лежали трупы людей, а выжившие ютились в подвалах, и надо было спасать в первую очередь людей, а не животных.
Но коты крепости Чембалон не бросались под ноги. Они спокойно смотрели на него со стен, из зарослей на месте жилищ, из проемов - будто и были теми самыми жителями, которых когда-то не сумели спасти.
И он покорно доставал им из рюкзака бутерброды и гладил по тонкой шерсти, под которой пылала нервная кожа.
Накануне возвращения в Донецк он шёл с пляжа и вспомнил, что в очередной раз забыл еду для крепостных котов. Они молча обступили его в сумерках у родника, и он в очередной раз поразился схожести чувства - будто жители дома, к которому они тогда подошли последним, и у них уже не осталось ни хлеба, ни воды, ни сухпайка... И старший дома сказал: у нас были старики, но они они уже умерли. Вы опоздали, - этого он не сказал, но это было ясно.
Тогда он поправил автомат, и все. Фельдшер - кивнул, а журналистка, что была с ними, кажется, шмыгнула носом. Но и то - скорее от гари.
А сейчас светящиеся глаза котов Чембалона рвали сердце. Он прошел мимо, спустился в бухту и сел на автобус. У парадной дома, где он снимал квартиру, в ноги бросились уже местные, прикормленные - трое котят, мистер Рыжий, мистер Блондин и Чебурашка, так он их про себя назвал. Чертыхаясь, он повернулся и побрел в ночной лабаз за колбасой хотя бы для них.
Ведь каждая вынужденная жестокость, совершенная на войне - будь то убийство врага или просто невозможность оказать помощь - делает в душе пробоину, которую не заполнить ничем, кроме милосердия.
Они были везде.
В бухте, что в античные времена носила название Симбалон или Чембалон - бухта символов, они заглядывали в глаза рыбакам.
У ресторанчиков - караулили туристов.
Смирившись, люди даже поставили бронзового кота с рыбой в зубах близ воды, как признание духа места.
Но полную силу коты являли по дороге в крепость.
Целая стая проживала у источника, во главе прайда - одноглазый белесый самец, похожий на генуэзского пирата или торговца (смежные специальности).
Да и выше, на подступах к городу Святого Николая, коты выпрыгивали из колючих зарослей, сплетаясь хвостами и показывая уморительные трюки.
Каждый раз, поднимаясь к крепости с набережной или, напротив, спускаясь к ней с горной тропы, ведущей к пляжу, он обещал котам в следующий раз принести им рыбы или хотя бы колбасы. Но выполнил его лишь один раз - и то, по случаю, когда в рюкзаке завалялись бутерброды.
Крепость Чембало, или, как ему больше нравилось говорить - Чембалон, на античный манер, была построена в средние крымские века генуэзцами, подверглась атаке османов (они были стремительно выбиты), но в итоге пала, ослабленная усобицей с православным княжеством Феодоро - осколком Византии. Генуэзцы и феодориты так истрепали друг дружку походами золотых рыцарей и катафрактов по горным тропам, что оба государства были в итоге сокрушены османами и вассальными им крымскими татарами. Город Святого Николая, город Святого Георгия, крепость Каламита поначалу вместили чуждый говор и веру, а после и вовсе превратились в фигуры выветривания на приморских скалах, которые заселили коты.
Безусловно, это казалось странным - домашняя кошка, даже одичав, жмётся к человеческому жилью; оно - источник хотя бы крыс. Коты не живут среди леса, у источника, в заброшенных развалинах.
Эти - жили.
Даже не особо попрошайничая.
Они просто встречали каждого входящего в пределы крепости - и провожали его, будто напоминая о чем-то...
... Он приехал в Балаклаву - это уже османское название, в переводе - "рыбье гнездо" или "рыбный мешок" - казалось, достаточно очерствелым для того, чтобы реагировать только на красоту. Не на каких-то котов, которые бросались ему под ноги и в только что разбитых войной городах, а он спокойно проходил мимо - ведь на улицах еще лежали трупы людей, а выжившие ютились в подвалах, и надо было спасать в первую очередь людей, а не животных.
Но коты крепости Чембалон не бросались под ноги. Они спокойно смотрели на него со стен, из зарослей на месте жилищ, из проемов - будто и были теми самыми жителями, которых когда-то не сумели спасти.
И он покорно доставал им из рюкзака бутерброды и гладил по тонкой шерсти, под которой пылала нервная кожа.
Накануне возвращения в Донецк он шёл с пляжа и вспомнил, что в очередной раз забыл еду для крепостных котов. Они молча обступили его в сумерках у родника, и он в очередной раз поразился схожести чувства - будто жители дома, к которому они тогда подошли последним, и у них уже не осталось ни хлеба, ни воды, ни сухпайка... И старший дома сказал: у нас были старики, но они они уже умерли. Вы опоздали, - этого он не сказал, но это было ясно.
Тогда он поправил автомат, и все. Фельдшер - кивнул, а журналистка, что была с ними, кажется, шмыгнула носом. Но и то - скорее от гари.
А сейчас светящиеся глаза котов Чембалона рвали сердце. Он прошел мимо, спустился в бухту и сел на автобус. У парадной дома, где он снимал квартиру, в ноги бросились уже местные, прикормленные - трое котят, мистер Рыжий, мистер Блондин и Чебурашка, так он их про себя назвал. Чертыхаясь, он повернулся и побрел в ночной лабаз за колбасой хотя бы для них.
Ведь каждая вынужденная жестокость, совершенная на войне - будь то убийство врага или просто невозможность оказать помощь - делает в душе пробоину, которую не заполнить ничем, кроме милосердия.